Эпилог

Нина По всей поверхности мраморной столешницы около раковины в ванной валяются разноцветные упаковки с тестами на беременность, а у меня жесточайшее дежавю. Как и семь лет назад, я чувствую себя совершенно одинокой и несчастной, пока малодушно зажмуриваюсь, нервно кусая губы, не находя в себе смелости взглянуть на ту единственную пластиковую хреновину из всех, что у меня под рукой и должна вот-вот продемонстрировать результат, который станет вердиктом моей дальнейшей жизни. – Млять! – ругаюсь сквозь сжатые зубы. Ну почему именно сегодня?.. Чтоб этот мой душевный порыв!.. С шумом выдыхаю. Плавно вдыхаю заново. И слегка вздрагиваю от неожиданности, когда чувствую тяжесть мужских ладоней на моих бёдрах, вместе с тем понимая, что я уже не одна. Тогда-то я наконец открываю глаза. Правда, концентрирую своё внимание всё равно не на тесте, который в данный момент перевёрнут специальными окошками вниз, а на зеркале, в отражении которого мне приветливо улыбается мой любимый муж. – Не слышала, как ты вошёл, – ворчу на такое вторжение, хотя на самом деле я даже рада, что он прерывает мой несвоевременный приступ неврастении. Айзек это превосходно знает и сам, слишком хорошо изучает меня за все годы нашего с ним брака, поэтому ничуть не ведётся на выбранный мной тон, лишь усмехается и притягивает к себе ещё ближе, позволяя ощущать поясницей, насколько твёрдым становится его стояк по мере того, как он целует меня в шею. Я тихо выдыхаю и тоже улыбаюсь ему в ответ, чувствуя, как по моей кожей расползаются мириады тёплых мурашек пробуждающегося предвкушения. Так всегда случается, когда этот соблазнительный как первородный грех мужчина прикасается ко мне. К такому невозможно привыкнуть. Каждый раз, как первый и единственный. – Конечно, ты не слышала, – соглашается со мной супруг, совмещая слова с новыми невесомыми поцелуями, постепенно спускаясь ими всё ниже к плечу, отчего я невольно выгибаюсь ему навстречу и уже сама прижимаюсь к нему ещё плотнее, желая заполучить больше контакта. – Ты была слишком занята тем, что проворачивала здесь свои тайные женские делишки, пока бедный и замученный я был вынужден развлекать целую толпу людишек, которых я даже не звал в наш дом… – обводит многозначительным взглядом всё то, что находится перед нами. Кажется, он собирается сказать что-то ещё. Но я не позволяю. Мои пальцы, удерживающие футляр с результатом проведённого теста, сжимаются крепче, а я разворачиваюсь к мужчине лицом, одаривая его максимальной порцией возмущения в своём взоре, которую только способна выжать из себя, учитывая ситуацию. – Это ты-то бедный и замученный? – округляю глаза, заодно представляя в голове ту астрономическую сумму прибыли, которую Айзек заработал при поглощении компании Марка, поскольку её было уже некому защитить, ведь гибель сына сильно подкосила благополучие старших семьи Эрдман, а больше и некому. – И вот прям целая толпа и ты их не звал, да? А ничего, что там и твои родственники тоже есть, не только мои? – ехидничаю. Нисколько не преувеличиваю. И имею ввиду вовсе не тех, у кого тоже фамилия Янг. Да, мы остаёмся жить на Сицилии, потому что солнечные рощи с красными апельсинами мне нравятся гораздо больше, чем не нравится вспоминать об Анне, которая пыталась избавиться от меня, или же о Фаре, которая решила помочь с этим своей дочери, поскольку всегда и во всём потакала её капризам, а ещё тихо ненавидела всё, что связано с матерью Айзека, то есть и самого Айзека тоже. Тем более, что уже ни одна из них не сможет причинить кому-либо вред. Если старшая из женщин отправлена в колонию, поскольку факт моего систематического отравления посредством добавления в пищу под крышей виллы Янг с её непосредственным участием доказан в суде, то младшая отправлена в психиатрическую лечебницу, её состояние рассудка оставляет желать лучшего до сих пор, да и вряд ли её в любом случае оттуда выпустят, ведь с девяносто процентной вероятностью она и правда виновна в том, что Елена упала с лестницы. На её месте я бы и сама ни за что не перестала прятаться в тех стенах после того, как Айзеку стало известно обо всём, включая подставу прошлых лет с Данте Аллегретти. Антонио тоже на глаза своему сыну больше не показывается. Никто не знает, куда он уехал. Нам всем с тех пор требуется немало времени, чтобы прийти в себя. Но что-то я отвлекаюсь… Внутренний двор виллы, часть сада и вся территория около бассейна сегодня действительно полны гостей, шума и веселья, ведь у нас праздник, но если те же пять лет назад у Айзека были только Кай и Адем, то теперь к ним плюсуются их жёны (то, что Эва – моя подруга детства, не считается, как родственница она всё равно с его стороны, не с моей) и четверо племянников, а это уже реально практически толпа, особенно если учесть, насколько шумными и неугомонными могут быть мальчишки, которые обожают проводить у нас большую часть своего свободного времени. – А про свои тайные женские делишки ни слова не возразила, – невозмутимо комментирует Айзек и склоняется ниже, дополнив гораздо тише мне на ухо в провокации: – Получается, в этом ты точно виновна, да? – его правая ладонь медленно соскальзывает с моего бедра, чтобы аккуратно обхватить мои крепко сжатые за спиной пальцы, судорожно удерживающие тест. – Получается, да, – вынужденно признаю, отклоняясь назад, глядя в его глаза цвета ясного неба. Я не собираюсь отпускать и отдавать ему тест, как и оправдываться за то, что не предупредила его о своих подозрениях, но моя ладонь всё равно постепенно теряет силу своей хватки, когда Айзек коварно поглаживает меня большим пальцем по запястью, порождая этими нежными касаниями новые волны тепла на моей коже, которым я совершенно не могу противостоять. – И как? Закончила? – тихим вкрадчивым голосом интересуется он, снова склоняясь и с шумом втягивая в себя воздух в районе моего виска, явно наслаждаясь своими действиями. – Нет, – отвечаю так же тихо. По его губам скользит коварная улыбка, когда он оглядывает множество разноцветных коробочек с разными вариантами тестов для будущих мам, прежде чем вновь сосредоточиться на моих глазах. – Я помешал? – вопросительно выгибает бровь. Вздыхаю. Не хочу сознаваться и в этом. Но какой смысл притворяться и лгать? – Не хватило духа посмотреть на итог, – опускаю свой взгляд. На него больше не смотрю, а если бы и смотрела, то вряд ли бы видела, потому что в моей голове слишком ярко мелькают ассоциативно вызванные образы будущей адской боли при родах, депрессии от вида растяжек и целлюлита по всему телу, а ещё десятки или сотни бессонных ночей, бесконечное множество мокрых пелёнок и грязных подгузников, режущихся зубов и ручьи детских слёз, в которых захлебнётся мой многострадальный мозг. Нет, на самом деле я точно знаю, что “радости” материнства заключаются также во многом другом, и хорошего всегда намного больше, чем того, о чём я размышляла, но конкретно здесь и сейчас я почему-то могу думать лишь о подобных моментах. И ладно бы только это! Пока я зависаю в своих противоречивых раздумьях, Айзек ловко присваивает тест, после чего… вышвыривает его в мусорку. – Ну и не смотри тогда, – поясняет свой поступок. Да с таким обыденным видом, словно не делает ничего из того, чему стоило бы удивиться. У меня на это челюсть отвисает так низко, что я здорово рискую её вовремя не поймать, как отвалится. – Эм… – растерянно смотрю вслед выброшенной вещице, – а тебе самому не интересно? – озадачиваюсь. И напрасно. – Я и так знаю ответ, – улыбается Айзек. – Как это? – прищуриваюсь, глядя на него с подозрением. Ну не мог он никак подсмотреть до того, как избавился от теста! И тогда… как? А оказывается, очень просто: – Не уверен, что у нас есть достаточно времени, чтобы это обсудить, но давай попробуем, – милостиво сообщает он мне. Его ладони вновь ложатся на мои бёдра, только на этот раз для того, чтобы приподнять меня выше и усадить на край столешницы, потому что так Айзеку гораздо удобнее вклиниться между моих ног, сократив дистанцию между нами до самого минимума, а мне слишком интересно, что будет дальше, чтобы возражать против такого самоуправства, хотя по-хорошему как минимум одному из нас в самом деле стоит вернуться на улицу к нашим гостям. – Вот здесь всё стало гораздо чувствительнее, и это длится где-то около восьми недель подряд, – продолжает мой муж тихим искушающим полушёпотом, плавно сместив свои руки от моих бёдер вдоль талии и так до самой груди, сперва ласково задевая вершины, а затем собственнически обхватывая оба полушария, словно его ладони теперь моё новое бельё. – А вот тут твёрже, – отпускает мою грудь, чтобы неторопливо двинуться обратно вниз, на этот раз задержавшись в районе моего живота, после чего вернуться к бёдрам, с таким же ласковым и соблазняющим мой рассудок полушёпотом выдыхая мне прямо в губы: – И чуть шире вот здесь. Знакомые симптомы?.. – Ты только что сказал, что я потолстела? – Тебе показалось, любимая. Разве я могу? Наверное, это не всё, что он мог бы рассказать об изменениях в моём абсолютно точно беременном теле, вот только все его возможные слова уступают глубокому жадному поцелую, от которого кружится моя голова и исчезает ощущение течения времени. Я цепляюсь за его широкие сильные плечи и жажду до дрожи, чтобы мы были ещё ближе друг к другу, чтоб никаких преград совсем не осталось, стараясь не обращать внимания, как одна за другой, случайно сметённые нами и уже не особо нужные коробочки с тестами сваливаются на пол, когда мои колени разведены шире, а подол платья задран до самой талии, чтобы… – Мама! Мама! Мама! – доносится с той стороны двери посреди спальни, полное отчаяния. – Филипп выбросил из окна Гектора! И папы нигде нет, чтобы он ему треснул! Мама! Мама! Голос нашей шестилетней Софи приближается угрожающе стремительно, и я возношу мысленную молитву предусмотрительности Айзека, когда вместе с последними словами дочь пытается ворваться в ванную, точно зная, что я там, но у неё это не получается, поскольку дверь заперта изнутри. Хотя, как вспоминаю об этом, так и забываю на время, сжимаю плечи супруга немного иначе и вопросительно смотрю на него с ноткой укора: – Чтобы ты треснул Филиппу? Но и у него есть что с меня спросить: – Кто такой Гектор? Пауза. Я начинаю поправлять своё платье, которое непонятно в какой момент оказывается не только задрано до талии, но и частично снято сверху. Мы оба молчим и смотрим друг на друга, пока Софи предпринимает ещё несколько попыток попасть в ванную вместе с новыми воплями призыва о помощи. – Гектор – это та золотая рыбка из аквариума, у которой плавник повреждён, – обозначаю я задумчиво. – На прошлой неделе Кай заявил обоим своим сыновьям, что я могу побить кого угодно, поэтому им стоит хорошо себя вести, Софи это запомнила и теперь каждый раз использует, чуть что, – поясняет и Айзек, с сожалением отстраняясь. – Разве эту рыбку ещё вчера не звали Ирма? – добавляет с сомнением, помогая мне разобраться с подобающим видом платья. – Ага. А утром Ирма стала Гектором. Ты всё пропустил, – усмехаюсь я в ответ, а дальше продолжаю уже гораздо громче и не для него: – Я сейчас выйду, радость моя, подожди меня там минутку, пожалуйста! Софи перестаёт трясти дверную ручку и пинать в полотно ногой, а я и правда укладываюсь в минуту, вот только, едва становится известно, что папа нашёлся, моя помощь ей уже не нужна. Забравшись к Айзеку на руки, пока мы идём к лестнице, а потом спускаемся по ступеням вниз, дочь в самых эмоциональных красках рассказывает о том, как ни в чём не виноватая она играла в саду в догонялки с Джертом – первенцем Адема, вследствии чего и пострадал оставленный без присмотра в нашей гостиной бедолага Гектор, которого коварно похитил Филипп – старший сын Кая. Лично я начинаю оценивать ситуацию иначе ещё на фразе: “Я не виноватая, я просто играла с Джертом и совершенно ничегошеньки не сделала Филиппу…”, прекрасно зная, что в таком случае Софи точно что-то натворила, а Филипп ни за что бы не обидел её, если только она не обидела его первой, причём очень сильно. Просто оба семилетних мальчишки обожают её до такой степени, что часто эта их привязанность к Софи начинает граничить с ревностью, а потом случаются вот такие вот аварийные ситуации, как с рыбкой. Но Айзек всё равно слушает дочь на протяжении всего её рассказа очень внимательно, с самым сосредоточенным видом, время от времени задавая ей уточняющие вопросы, под конец торжественно обещая разобраться во всём, чем и заслуживает чуть ли не сотню поцелуев в обе щёки наравне с крепкими объятиями за шею. И если честно, это и есть самое основное, что ей требуется. Чтоб любимую папину принцессу как следует выслушали, поняли, а затем пожалели и посочувствовали, ведь к тому времени, как мы оказываемся на улице, выясняется, что Гектор давно спасён Эвой и возвращён в родной аквариум, а Филипп и Джерт успевают не только поругаться, но и подраться между собой. А папина принцесса у нас, между прочим, не только впечатлительная и чувствительная, но и очень добрая. Заметив ссадины на чужих коленках и парочку наливающихся синяков, Софи тут же забывает про все свои обиды и спешит пожалеть сперва Филиппа, затем и Джерта. И если поначалу они оба сидят у бассейна на разных концах одного шезлонга и обиженно поглядывают друг на друга исподлобья, то против объединяющих обнимашек моей восхитительной голубоглазой дочери недаром ещё никто не устоял, даже самый суровый в мире старший лейтенант Теодор Хорн, с её лёгкой руки примирившийся с тем, что я замужем за Айзеком, которого он до сих пор недолюбливает (потому что так и не простил нам обоим моё фальшивое похищение со свадьбы), но зато научился это тщательно скрывать, особенно в присутствии своей драгоценной племянницы. – А знаешь, я тут подумала, наверное и правда будет неплохо, если я рожу ещё одного ребёнка, тогда есть хоть какой-то шанс, что меня тоже будут так обожать, – подшучиваю я, глядя на детей. – Вряд ли в этом мире появится хоть кто-то, кто будет обожать тебя сильнее, чем я, но сама идея мне нравится. Возможно, следует подумать над тем, чтобы этот ещё один ребёнок был не один, а скажем, хотя бы трое, чтоб у тебя было больше шансов, – возвращает мне в том же тоне Айзек, обнимая меня со спины. – Даже не надейся, – закатываю я глаза. Имею ввиду возможное количество наших будущих детей, разумеется, но Айзек расценивает мои слова на угодный лишь ему лад. – Ты во мне сомневаешься? – заинтересовывается он. Тут я отвечать не спешу. Мне требуется немного времени. Очень уж отчётливо вспоминаю, как однажды Кай примерно также развёл Эву, и теперь у них мало того, что двое сыновей с трёхлетней разницей по рождению, так и третий тоже уже на подходе. В этом плане умнее поступает жена Адема – Асия. Она с ним вообще никогда не спорит, просто всегда молча поступает по-своему. Пожалуй, я тоже лучше буду… слегка Асия. И даже чуточку больше. Говорю чистую правду. Просто немножечко о другом. – Единственное, в чём я вообще никогда не сомневаюсь, так это в том, что я очень-очень люблю тебя, – с ласковой улыбкой заверяю мужчину, разворачиваясь в кольце тёплых объятий, чтобы тоже обнять его и взглянуть в глаза цвета ясного неба. И я не ошибаюсь, потому что не проходит и нескольких мгновений, как моё сердце наполняется новой порцией нежности и тепла вместе с ласковым и безоговорочным от Айзека: – Вряд ли сильнее, чем тебя люблю я…