Глава 21.3

Тук-тук…

Один удар моего сердца равен его шагу.

Каждый из них. Как приговор.

Тук-тук…

— Каан, — впиваюсь в чужие плечи в жалкой попытке оттолкнуть, широко распахнутым взглядом взирая на приближающегося за его спиной мужчину. — Каан, отойд…

Не договариваю. А он и ту небольшую часть сказанного мной не воспринимает. Не успевает. Но да, дистанция между нами становится значительно больше. Ровно в тот миг, когда я малодушно зажмуриваюсь и вся сжимаюсь, а старшеклассника буквально отшвыривает от меня, как ветром сдувает.

И тут настоящий кошмар начинается!

Где-то что-то падает. С таким грохотом, будто удар кувалдой по моей голове. Хруст чужих суставов настолько отчётливый, что невозможно не разобрать. Как и громкое короткое ругательство от пострадавшего, полное боли.

— Нет! — срывается с моих уст моментально, а я снова открываю глаза, бросившись к ним навстречу. — Это не он! Не надо! Он просто помог!

Зачем оправдываю?

Нас обоих.

Кого умоляю?

Ни один из них меня не слушает.

Если Каан — подхваченный за шиворот, с заломленной за спину рукой, с перекошенным от болевых ощущений лицом, то Адем…

Всё ещё злой, хмурый и мрачный. Нет, в нём совершенно нет никакой ярости или гнева. Всё гораздо хуже. В его глазах живёт лишь колючая ледяная тьма, когда он склоняется ближе к третьему из нас, тихим, пробирающим до глубины души обещанием выговаривая:

— Ещё раз увижу тебя рядом с ней, — усиливает свой захват, отчего снова слышится хруст чужих суставов, — ещё раз дотронешься до неё, — выделяет, — я тебе эту твою грёбанную тянущуюся ни к месту конечность точно переломаю. Не только к ней, вообще ни к кому и ни к чему больше прикасаться не сможешь.

Вот тогда отпускает. Если толчок за пределы дверного проёма в коридор можно почитать за таковое. Жертва содеянного едва не падает, в последний момент удерживает равновесие. А я молюсь всем и вся, чтоб он не вздумал возвращаться. Всю эту мольбу вкладываю в направленный на него взгляд. Он и не возвращается. Жаль, это далеко не самая сложная часть из всего, что меня ждёт. Едва я и опекун остаёмся вдвоём, та самая колючая ледяная тьма, от которой моё сердце предательски замирает, — направлена на меня.

Секунда.

Другая…

Взгляд бывшего мужа моей матери совсем не становится мягче. Сосредотачивается на мне. Блуждает по моим обнажённым плечам, смещается ниже, к ногам, и обратно, впивается в моё лицо с такой силой, как если бы ударил.

Невольно отступаю обратно, опуская голову.

— Что с твоей одеждой?

— Её забрали.

Тук-тук…

Каждый удар моего сердца снова равен его шагу. И одной расстёгнутой пуговичке на белоснежной рубашке.

Тук-тук…

— Кто?

— Девочки. Не Каан. Он… просто помог.

Кажется, я повторяюсь. И опять бесполезно.

— Помог? — вкрадчиво переспрашивает мужчина, закончив с расстёгиванием пуговиц на своей рубашке. — Так это, по-твоему называется? — и вовсе стаскивает с себя верхнюю часть своего одеяния. — Просто помог?

Киваю. Осмысливаю тот факт, что он явно имеет в виду что-то совсем другое. Тут же поспешно мотаю головой в отрицании. Потом понимаю, что таким образом лишь подтверждаю все те неизвестные домыслы, которые только могут кружить в его голове. Снова киваю. Да только поздно менять своё мнение. За моей спиной — опять металлическая поверхность. Натыкаюсь на неё. Почти спотыкаюсь. Не падаю исключительно потому, что широкие тёплые ладони ловят за талию. Сперва ловят. Затем — притягивают плотнее к опекуну. А на мои плечи ложится его рубашка.

— Вот и мне совсем иначе показалось, — по-своему расценивает мою реакцию он.

Я, честно, стараюсь не паниковать, не чувствовать за собой вину, забыть про весь тот груз, что моментально давит на сознание.

Я ведь, по сути, ничего такого и не сделала!

Так почему он злится?

В том числе, на меня.

— А как, по-твоему, это тогда называется?

Правильно говорят, молчание — золото!

Шикарное правило жизни.

О котором я слишком часто забываю.

Вот как сейчас, когда на мой зеркальный вопрос, блуждающая в чёрном взоре тьма будто пробирается наружу, всего его пропитывает, а витающая опасность в воздухе: как оголённые провода — дотронься, сразу прибьёт.

— Рассказать? — как-то по особенному цинично отзывается Адем Эмирхан. — Или может, показать?

Последнее — определённо вопрос. Но скорее — бескомпромиссное утверждение. Вместе с моим сорвавшимся шумным выдохом, когда пол уходит из-под босых ног, а я сама приподнята гораздо выше, вновь впечатана спиной в дверцу шкафчика, прижата им самим к нему. Теперь не смотреть на опекуна совсем не получается. Глаза в глаза. Почти на одном уровне. Я — даже чуть выше. Вынуждена обхватить его за каменные, пронизанные напряжением и более ничем не прикрытые плечи. И попытаться вдохнуть… заново. Хотя бы разочек.

Тук-тук…

Сердце почти отказывается биться.

Не тогда, когда он настолько близко.

Когда дыхание — одно на двоих.

А я…

Я наверное реально совсем схожу с ума.

Ведь вместо того, чтобы ответить…

Нет, не дышу. Отпускаю его плечи. И лишь для того, чтобы обнять иначе. Притянуть к себе ещё ближе. Прижаться губами к его губам. Крепко. Со всем переполняющим мою душу отчаянием. Будто не только в первый, но и в последний раз. Поцелуй... наказание. Моё ли собственное? Или его? Чтоб перестал уже задавать все эти треклятые вопросы, вселяющие в мой разум смятение.

Чтоб просто… чувствовать.

Всё.

С ним. Одним.

По-настоящему.