Глава 41

Я не знаю, сколько просидела на полу, вся вымокшая от слез, дрожа от холода, который пробирался сквозь щели в двери, и от собственной беспомощности. Его слова, как ядовитые стрелы, впились в самое сердце, разъедая недавнюю уверенность. «Брошенная женщина в возрасте». «Только я люблю тебя такую». «Наиграется и бросит». Эта гнилая, знакомая мелодия манипуляций звучала в ушах, угрожая затопить все светлое, что успело прорасти за эти месяцы.

Но где-то в глубине, под слоями боли и страха, тлела искра. Искра ярости. Он пришел в мой дом, испачкал полы. А еще противнее, коснулся подарка для Дармира. Вязаного с любовью и счастьем. Нет. Этого я не позволю. Никогда больше.

Я вдохнула глубоко, с резким, всхлипывающим звуком, и вытерла лицо уже промокшими краями шарфа. Слезы нужно было остановить. Сейчас. Я заставила себя встать. Ноги подкосились, но я ухватилась за дверную ручку и выпрямилась.

Нужно все рассказать Дармиру. Всю правду. Начиная с той глупой, трусливой слежки за Алитой. Про свои страхи. И про Генри.

Мысль о том, чтобы выложить всю свою слабость, всю свою неуверенность перед ним, была пугающей. Но еще страшнее была мысль, что между нами может встать ложь или недомолвка, которую так ловко сможет использовать Генри. Дармир заслуживал правды. И мне нужна была его правда в ответ.

Но сначала надо навести порядок. Нужно было вымести из своей квартиры все следы этого визита. Я взяла тряпку и ведро, отмыла пол в прихожей от грязных следов. Каждое движение было яростным.

Потом подошла к столу, где лежали варежки. Аккуратно, кончиками пальцев, словно они были опалены, я сложила их обратно в бумагу, но не завязывала лентой. Надела шубу, вышла на улицу и, выбрав чистый, пушистый сугроб у крыльца, принялась выбивать рукавицы. Не просто стряхивая снег, а с каким-то ожесточением, выбивая из шерсти самую память о ненавистном прикосновении и о словах. Пока снежная пыль не окружила меня облаком, а варежки не стали пахнуть только холодом и свежестью. Ленту я взяла новую, из комода, шелковую, цвета морской волны. Перевязала. Готово.

В оранжерее меня ждала работа. А это терапия. Первая партия зелени созрела. Мы с работниками, стараясь не помять нежные листья, аккуратно срезали ее, взвешивали и упаковывали в грубоватую бумагу, перевязывая ниткой. Работа кипела, пахло землей, травой и удовлетворением. Анна и другие украдкой поглядывали на меня, наверное, заметили следы утренних слез, но не спрашивали. Просто работали усерднее, окружая тихой, ненавязчивой заботой. Я была благодарна за это.

День пролетел в хлопотах. Развозка первой партии по магазинам, переговоры, проверка цветов и овощей. Физическая усталость постепенно вытесняла душевную дрожь, принося спокойствие.

Вечером, уже дома, я тщательно привела себя в порядок. Надела красивое синее платье, тщательно уложила волосы, чуть подкрасила глаза, чтобы скрыть остатки опухоли. Взяла сверток с варежками. Руки дрожали. Сердце бешено колотилось, предвосхищая и страшась предстоящего разговора.

Карета покатила по заснеженным улицам к мэрии. Огни в ее окнах горели ярко даже в такой час. Мэр явно засиделся на работе. У меня замерло сердце. А что, если он не один? Что, если…

— Нет, — сурово сказала я себе. — Никаких «если». Только правда.

Я расплатилась с извозчиком, сделала глубокий вдох морозного воздуха, и твердыми шагами направилась к знакомому входу. Мне нужно было увидеть его. Сейчас. И положить конец всем призракам как прошлым, так и тем, что могли прийти из будущего.

Я вошла в здание мэрии. Дежурный, занявший место Надин, узнал меня и лишь кивнул, махнув рукой в сторону лестницы:

— Наверху, в кабинете.

Сердце забилось так громко, что, казалось, эхо ударов разносилось по мраморным ступеням.

Дверь в кабинет была приоткрыта, пропуская узкую полоску теплого желтого света. Я постучала и, не дожидаясь ответа, осторожно вошла.

Дармир сидел за массивным столом, заваленным бумагами. Он потер переносицу, лицо в мягком свете лампы казалось усталым. Но когда он поднял взгляд и увидел меня, его глаза расширились, а затем засветились изнутри таким теплым, радостным золотом, что у меня перехватило дыхание.

— Белинда! — голос, хрипловатый от длительного молчания, прозвучал как самая нежная музыка.

Дармир одним плавным движением встал из-за стола, и через мгновение я уже была в его объятиях.

Он обнял меня крепко, я уткнулась лицом в его грудь, в мягкую ткань сюртука, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. Губы коснулись моих волос, моего виска, а потом нашли мои губы. Это был поцелуй, полный радости от встречи. Нежный, но властный, сметающий все тревоги. Я отвечала с той же страстью, цепляясь за его плечи, как за единственную твердь в бушующем море. В этом прикосновении, в этой близости был целый мир, и он был настоящим.

Когда мы наконец разомкнули губы, Дармир не отпустил меня, лишь отодвинулся настолько, чтобы видеть лицо. Его большой палец нежно провел по скуле.

— Ты прекрасна, — прошептал он. — Но что-то случилось. Я чувствую, что ты… плакала.