Глава 16

Карина.

Я сразу поняла, кто меня поддерживает. Это — Саша. Как я догадалась? Не могу даже самой себе объяснить. Может быть, узнала его запах, или руки, или знакомое дыхание над самым ухом? Эх! Ещё бы догадаться, о чём он сейчас думает.

— Карина? — голос Даманского звучит тихо и неуверенно.

Однако, то, что из его уст звучит моё настоящее имя, для меня, словно, ведро холодной воды на макушку. Вздрагиваю всем телом.

— Да, — отвечаю шёпотом.

Мы стоим неподвижно несколько мгновений. Вдруг, будто опомнившись, Саша резко развернул меня к себе лицом, обхватив за талию. Я ухватилась за напряжённые и твёрдые, как камень, мужские предплечья, чуть прогнувшись назад, и выжидающе уставилась прямо в его растерянные глаза.

— Что здесь, твою м-ть, происходит? Откуда ты вылезла?

Саша внезапно отпустил меня. Я покачнулась, но устояла на ногах. Он же резко шагнул к зеркалу. Отодвинул его от стены, быстро провёл руками по периметру. Ничего не обнаружив, с силой хлопнул раскрытой ладонью по стеклу.

— Осторожно! — вскрикнула я.

Если Даманский разобьёт зеркало, как я смогу вернуться обратно?! Я не готова тут за Маринку всю жизнь посуду мыть… или бить.

— Это зеркало — проход в параллельный мир. Мы с Маринкой двойники и можем меняться местами в своих мирах, когда одновременно проходим через него. Ну… Это мы с ней опытным путём определили.

— Охренеть! — недоверчивый Даманский продолжал придирчиво осматривать зеркало, но сейчас оно было самым обычным, разве что слишком старым.

— В этот раз я пришла на две недели. Что тут у Вас новенького?

Я старалась говорить просто и спокойно, словно разгуливание туда и обратно по параллельным мирам — самое обычное дело.

Даманский, наконец, оставил в покое зеркало. Несколько минут постоял, наклонив голову, о чём-то думая. Потом, видимо, просто решив принять во внимание только сам факт моего присутствия, он, не спеша, подошёл ко мне вплотную и глухо доложил:

— Сегодня утром ты сдала экзамен по языку. А в начале этой недели мы с Мариной объявили всем, что она…ты… вы… — моя девушка, со всеми вытекающими…

— И… вы с Мариной… — мне не хватило выдержки продолжить, глаза ревниво сузились, захотелось врезать ему ногой.

А потом, на душе стало так муторно, на глаза навернулись слёзы, и я попыталась отвернуться, чтобы Даманский их не заметил.

— Каришка, дурочка моя, я сразу понял, что она — не ты, с первого мгновения! Просто не стал её разоблачать, пока не разберусь, что происходит. Подумал, что тебе это зачем-то надо. Не хотел навредить. Ты расскажешь?

И я рассказала. Всё и подробно, что знала и понимала сама. А потом, даже не заметила, как мы стали целоваться, тут же, в подвале. Время исчезло и не только время, а все миры вместе взятые — остались только я и он.

Когда мы пришли в себя и решили, что пора бы идти домой, выяснилось, что свет не включается. До этого он нам был и не нужен, но теперь я никак не могла найти в темноте свои трусики. Видимо, кто-то отключил свет во всём здании дворца. Сашин телефон почти сел, и в тусклом свете мобильного я пыталась и никак не могла найти свою крошечную розовую тряпочку.

— Даманский, зараза, зачем было их так швырять!

— Спокойно, девочка. Завтра найдём. Я их, кажется, всё равно порвал, — он ловко одел мне под платье свои боксёры, а сам натянул джинсы на голое тело.

Мы в полной темноте, подсвечивая мобильным с батареей на последнем дыхании, почти наощупь двинулись вверх из подвала. В пустом тёмном дворце каждый шорох меня смертельно пугал, было до ужаса жутко. Раньше про себя думала, что я не трусливая. Как же я ошибалась! Ночь. Огромный пустой дворец. Непроглядный мрак. У меня не то, что поджилки, у меня даже голос дрожал!

До самого вестибюля, в котором было не так темно, благодаря уличному фонарю за высокими окнами, я отчаянно прижималась к Саше, намертво уцепившись в его руку. У парня, наверное, останутся следы моих пальцев, так неконтролируемо сильно я сжимала свои кулачки.

Не знаю, как долго мы поднимались по лестнице, но, когда через вестибюль дошли до большой входной двери, она, естественно, оказалась заперта. Почему-то мы подумали, что сможем открыть замок изнутри, но мы ошибались.

— В холе на втором этаже я видел большой кожаный диван. Можно лечь и переночевать там, — предложил Саша.

Я только кивнула, голос не слушался. Квадратное пятно света поехало по полу, создавая иллюзию чьего-то движения, и страх на секунду полностью парализовал мой голос, пока я не сообразила, что никого нет.

Не успели мы сделать несколько шагов в сторону лестницы, как внезапно за нашей спиной распахнулись обе створки огромной входной двери и начался дурдом!

Через секунду нас с Сашей грубо повалили лицом в пол, темноту в разных направлениях расчерчивали узкие бегающие лучи света фонариков.

Позже, уже в районном отделении полиции, выяснилось, что дежурный наряд охраны примчался на взлом. Уж, не знаю, какие мы там проводочки задели, пытаясь открыть двери, или какие датчики движения-слежения в вестибюле на нас сработали, а только доставили нас в райотдел и через бесконечные двери с решётками провели в абсолютно пустой кабинет.

Я очень испугалась и Саша, по-моему, тоже. Хотя он старался меня подбодрить по дороге, было видно, что ему здорово не по себе.

Мы тоскливо рассматривали, решётку на тёмном окне, старый пошарпанный стол и несколько стульев.

— Ну-с, господа взломщики, присаживайтесь, — вошёл полицейский с листком бумаги и ручкой в руках и сел за стол напротив нас.

— Мы не взломщики, просто целовались и не заметили, как дворец закрыли. Мы хотели выйти и не смогли, — попыталась объяснить я, кстати, уже не в первый раз.

Саша предпочитал молчать, только личные данные свои сказал. Я же, отвечая на анкетные вопросы, через слово пыталась пояснить ситуацию и просила отпустить нас домой.

Дядечка всё спрашивал и записывал. Долго… Нудно… Смотрел неодобрительно, как на преступников.

И уже не верилось мне, что сегодня я встречала рассвет новой жизни на берегу моря. Неужели моя взрослая жизнь начнётся в тюрьме чужого мира?

— Целовались, значит… И всё? Или трахались в укромном месте, как кролики? — этот вопрос он явно не записывал, и было в нём столько презрения, словно мы что-то мерзкое делали.

— А Вам какое дело? — я даже привстала от возмущения.

— А то, что ты, в отличие от твоего кобелька, ещё несовершеннолетняя! — тон полицейского был жестким.

Я так устала за этот день. Отчаянно хотелось спать. Зачем я вообще разговариваю с этим… Лучше, действительно, как Саша, молчать.

Тут в кабинете появились родители Саши. Их привёл и назвал, когда впускал в кабинет, другой полицейский. Мама Саши смотрела на меня с презрением, скрытой ненавистью и… страхом…

— Девочка несовершеннолетняя, а Вашему сыну есть восемнадцать… — мой сонный мозг воспринимает лишь обрывки разговора.

— Нужно дождаться её родителей…

— Возможно будут выдвинуты обвинения…

Вскоре в кабинете появляются и родители Марины, то есть, мои.

Мамочка суетливо подбежала ко мне, заплаканная, дышит часто и быстро, а у отца глаза на выкате, как у глубоководной рыбы и злющий!

Потом меня спрашивали была ли у нас с Сашей близость. Я поначалу не отвечала, только заплакала. Было такое ощущение, будто, по мягкой беззащитной душе ногами топчутся. Вдруг слышу, как моим родителям предложили, чтобы я прошла освидетельствование у врача на предмет изнасилования и лишения девственной плевы.

Я, размазывая по покрасневшему лицу слёзы и сопли, заорала, что никакой девственной плевы у меня давным-давно нет и я взрослый человек и занимаюсь сексом с кем хочу и когда хочу!

Помню очень довольный, но презрительный взгляд Сашиной матери. Сам Даманский сидел на стуле, опустив голову и молчал.

Снова разговоры взрослых с полицейским… И вдруг я заорала от резкой боли! Сонное состояние мгновенно слетело! Ненормальный папаша выхватил ремень и при всех стал лупить меня, не глядя, куда попадает. Первый же его удар угодил мне прямо по лицу.

Я не то, чтобы никогда по фейсу не получала. На тренировках случалось пропустить удар во время спарринга, защитный шлем мы только на соревнованиях одевали. Но, поверьте на слово, неожиданно получить ремнём по лицу — не то же самое!

Остальных ударов, по спине, по плечам я уже почти не замечала. Закрыла обезображенное лицо ладонями и позорно громко ревела!

Вокруг кто-то что-то кричал, успокаивающе говорил, возмущался, а мне казалось, что нежная кожа на щеке и переносице под моими ладонями горит, раздувается и вспухает. Жуткая боль от удара не проходила, поэтому я рыдала, не останавливаясь и не реагируя на окружающее.

Почти не соображала, как мы с родителями вышли на улицу. Я всё ещё плакала, хоть уже значительно тише, скорее скулила. Руки от лица не отнимала, боясь открыть появившееся уродство.

Краем глаза, сквозь пальцы, заметила, как отец ведёт и сажает Сашу в машину. Даманский даже не оглядывается на меня. Его мать мелко семенит следом и что-то говорит-говорит без остановки, поглаживая то мужа, то сына по спине. Огромный крутой автомобиль срывается с места и нашу троицу обдаёт потоком воздуха, когда он проезжает мимо.

Мы идём домой пешком. Машины нет, а общественный транспорт ночью не ходит. Папаша всю дорогу волочёт меня за локоть и столько в нём бешенной ярости, что у меня не хватает сил и смелости сопротивляться. Он шагает широко, и мне приходить трусить следом, а позади нас, тоже срываясь на бег, спешит причитающая мама.

Вот и вернулась я, чтобы доказать самой себе, что чего-то стою без богатого влиятельного папочки, вот и порадовала мамочку…

— Да за что же нам такое! Что мы не так с отцом делали? — плачет она за моей спиной.

Пустая улица слушает её равнодушно. Я горько реву. Отец сопит, потом взрывается яростными воплями:

— Мало пороли! Довасьваськалась с ней? Вырастила проститутку! Ничегоооо! Я из неё быстро всю дурь выбью. А штраф охране пусть эти толстосумы сами платят! Их сынок дверь пытался открыть, наша простигосподи просто рядом стояла!

Моё несчастное лицо болело и жгло немилосердно, и я с ужасом думала, что, наверное, изуродована на всю жизнь. Ночью улицы, по которым мы шли, казались мне особенно чужими и незнакомыми. Впрочем, я не успела хорошо изучить район, в котором обретала Марина. Дорога домой казалась мучительно бесконечной. Я так устала. И физически и морально.

Стоя в ванной, наконец, освобождённая из цепкой хватки отца, я смотрела на себя в зеркало. Красный след от ремня проходил через лоб, переносицу и щёку. Кожа действительно припухла, хоть и не так сильно, как мне казалось. Касаться всё ещё было очень больно. Я много раз умылась, но холодная вода помогла мало.

Стащила платье и оглядела тело. На спине и правом предплечье тоже виднелись слабые следы ударов ремнём, но их уже к утру, наверняка, не будет видно. На груди и шее круглые красные пятна — следы поцелуев, засосы. Стащила с себя мужские трусы и, на всякий случай, засунула их глубоко под ванную. Если родители обнаружат такое, меня точно забьют, как мамонта.

Я с ужасом почувствовала, что начала бояться…

Несмотря на то, что поднялась до рассвета, и день был доверху полон самых разных событий, оказавшись в постели, уснуть я никак не могла. Свернулась клубочком под одеялом и лежала, глотая редкие слёзы. В моём усталом мозгу, словно освещаемые вспышками памяти, возникали картины: рассвет над морем, ласковая улыбка отца, Даманский с опущенной головой, сидящий на стуле в отделении, шикарная машина, в ночи проезжающая мимо меня и моих родителей, мучительная дорога домой, вспухшая красная полоса от ремня на моём заплаканном лице.

— Дура, дура, дура! — шепчу в подушку.

Зачем только мне этот переход был нужен?! Да, гори оно всё! Через две недели вернусь домой и больше никогда в жизни здесь не появлюсь! Не хочу больше никому и ничего доказывать! Папаша Маринкин — придурок и садист! Мама только и может, что охать и причитать, да ещё хвост муженьку своему подносить!

Даманский… предатель и козёл! Когда вспоминаю, как бездумно отдавалась ему в первый раз, в душе, и во второй, на грязном полу в подвале, хочется волосы на себе рвать, так мерзко на душе становится, что только мысль о том, что через две недели уберусь отсюда навсегда, хоть немного вздохнуть позволяет.

Потом вдруг подумала о Марине. Как она после меня всё тут разрулит? Стало стыдно, что я так копию свою подставила. Ей и так нелегко тут всю жизнь жить приходится. Лично мне все, окружающие её рожи, опостылели за один вечер, особенно, Даманский!

Наконец, успокоила свою совесть тем, что решила, в качестве компенсации, хоть экзамены за Маринку хорошо сдам. Пусть несчастная девочка пока в моём выпускном турне хорошо отдохнёт. А когда в свой мир вернётся, ей останется только документы в нужный вуз подать, высокие баллы я ей обеспечу.

Приняв все судьбоносные решения я, наконец, смогла уснуть.