Глава 25

18 ноября 1812 года

Погода лютовала. И хотя нам тоже сильно доставалось, поддерживала вера в то, что сильнее от этого страдал всё-таки француз. Некоторое время назад немного потеплело, и подтаявший снег превратился в непролазную грязь. Потом опять резко похолодало, сковав льдом уже образовавшееся месиво, что стало причиной ухудшения снабжения. Конечно, с ужасом творившемся у врага, не сравнится. Впрочем, и наши войска стали рачительнее относиться к еде.

Доходило до курьёзов. Французские солдаты, побросав оружие, выходили вечерами на огни наших костров, сдаваясь в плен и умоляя дать еды. Объяснялось всё просто…

Неприятель, добравшийся наконец до Смоленска, принялся громить склады. Нет, если бы сохранялась дисциплина, которой славилась в своё время Grande Armée (*Великая Армия), то возможно всё сложилось бы по-другому. И при урезанном рационе пропитания всем хватило бы недели на две. Но вступившая первой в город личная гвардия Наполеона, забрала довольствие в двойном размере, не задумываясь о том, что остальным может просто банально не хватить. Озлобленные завистью другие части, в диком рвении врывались на склады и растаскивали оставшееся. Никакие угрозы начальства не помогли. Вечером, человеку с хлебом было опасно ходить по улицам города. Устроенные показательные расстрелы нисколько не изменили ситуацию. Трудно испугать смертью тех, кто ежедневно рисковал умереть от голода, холода и усталости.

Только суровому маршалу Даву удавалось сохранить в подчинении своих солдат. Остальные же почти утратили контроль над бойцами.

Отогреться в городе отступающие войска также не смогли. В разрушенных домах это было сделать проблематично. Люди на улицах жгли кареты и телеги, пытаясь получить хоть какое-то тепло. Всё больше народу просто замерзало на улице.

Количество предпочитающих сдаться увеличилось, когда стало известно, что даже во Франции сомневаются в возвращении своего императора. Пришли известия о заговоре генерала Молэ. Фантастическая история в духе графа Монте-Кристо подорвала и так сильно упавшее всеобщее мнение о Наполеоне.

Клод-Франсуа Молэ — известный революционный генерал, ярый республиканец, в своё время открыто выступал против создания империи. И потерял из-за этого всё. В 1808 году был даже арестован и помещён в лечебницу для душевнобольных. Здесь и начинается невероятное. В той же самой больнице содержался некий аббат Лафон, протестовавший против заключения под домашний арест папы Пия VII[101], за что и был «упрятан». Впоследствии историки предполагали, что аббат был связан с роялистским подпольем. Иначе, каким образом к ним примкнули остальные сообщники? Как удалось с теми связаться? А им виртуозно подделали документы, достали оружие и мундиры.

Итак, в ночь с 24 на 25 октября Лафон и Молэ без труда выбрались из лечебницы, соединившись со своими соратниками. Но по дороге к месту встречи, аббат весьма «удачно» подвернул ногу, а потому не смог принять участия в реализации задуманного. Резонно подозревая, что «свои» никак подобного не поймут, он, скорее всего, решил уйти в тень. Но Клод-Франсуа, не теряясь «произвёл» одного из сообщников, бакалавра права Александра Бутро в комиссары полиции, а другого, Жана Рато — гвардейского капрала, в свои адъютанты. Втроём они направились в казармы Национальной гвардии[102] и предъявили бумаги командиру, полковнику Сулье, о том, что император Наполеон погиб в России, и по такому случаю чрезвычайное заседание Сената провозгласило республику, назначив временное правительство.

«Участниками кабинета» назывались многие авторитетные люди. Сам Молэ фигурировал в документах под именем «генерала Лямотта» и «назначался» военным комендантом Парижа. Сулье же «производили» в бригадные генералы. Шокированный «генерал» дал «Лямотту» гвардейцев, и тот с их помощью освободил ещё несколько человек, на поддержку которых весьма рассчитывал. Все — республиканцы, весьма радикальных взглядов, которые тут же, на месте, получили «высокие посты». Хотя, так и осталось неизвестным, были ли освобождённые узники в курсе намерений Молэ, или же оказались ошарашены сюрпризом.

Из тюрьмы часть заговорщиков отправилась арестовывать архиканцлера де Камбасера и министра полиции Савари. А чуть позже взяли под арест начальника особого отдела министерства полиции по раскрытию заговоров — Демаре.

Другие же занялись верхушкой администрации. Настоящий комендант Парижа, генерал Юлен бездоказательно в смерть императора не поверил, и сдавать власть не собирался. В своё время он учувствовал ещё во взятии Бастилии, и потому был закалённым во всяких политических осложнениях бойцом. Тогда «Лямотт» просто выстрелил коменданту в голову. Молэ нужны были лишь настоящие печати. Поставив их на необходимые документы, он отправился в казармы регулярных войск и передал «приказы» взять под охрану Сенат, казначейство, городские заставы. Сам же поспешил в здание комендатуры, как новый начальник. Так за несколько часов ему удалось захватить власть в Париже.

Заместителю коменданта, полковнику Дусэ, тоже собирались предложить должность бригадного генерала. Но… тут фортуна отвернулась от Молэ. В кабинете Дусэ находился штабной полковник де Ляборт, предыдущим утром сам видевший письма императора, пришедшие с эстафетой, помеченные позже 7 октября — даты, которая указывалась как смерть Бонапарта. Кроме того, офицер признал в генерале «Лямотте» известного республиканца, что должен был быть «отрезан от общества». С помощью вызванных полицейских Молэ связали и поместили под стражу.

Дусэ тут же издал свои приказы — всем войскам вернуться в казармы. Заговорщики потихоньку арестовывались. В итоге, задержали более двадцати человек. Стремительно организованный военно-полевой суд приговорил их всех к расстрелу. Но императору ещё долго боялись сообщать о произошедшем.

Узнав об этой истории, в российской армии бурно обсуждалось, как могло подобное случиться во Франции, где Бонапарт ввёл «закон и порядок»? Как сбежавший из скорбного дома человек, мог за ночь захватить власть? Ведь никто из поверивших чиновников не задумался о том, что «по закону», в случае смерти Наполеона корона переходила его сыну, под регентством Марии-Луизы. Никто даже не мог себе представить, что испытывал при этом сам Бонапарт. Явно, что более задерживаться он не планировал. В любой момент столь тяжело создаваемая им империя могла развалиться.

Но не все новости, рассказываемые добровольными пленными, были столь анекдотичны. Один из них сообщил, что основные войска направятся к переправе, а оставшейся в Могилёве армии приказано сжечь город и догонять их на марше.

В штабе недолго раздумывали над данной информацией. В итоге, светлейший приказал отряду подполковника Давыдова и калужскому ополчению генерала Шепелова подойти к городу с северной и южной сторон, а отряду Гудовича, после переправы через Днепр двинуться к Белыничам. Непосредственно освобождением Могилёва поручили руководить генералу Адаму Петровичу Ожаровскому. Павел со своей группой тоже решил участвовать в этой кампании. Как я не уговаривала, меня оставили при Виллие.

Вечером двенадцатого ноября операция с успехом завершилась. Военные магазины с большими запасами продовольствия и фуража оказались в руках русской армии. Для охраны было решено оставить только ополчение Шепелова, остальные же вернулись в лагерь.

В штабе русской армии всё чаще бушевали бури. Всем становилось понятно — Кутузов старается выпроводить Наполеона из России, без лишних боёв. И хотя Беннигсен уже не мог портить кровь главнокомандующему, Вильсон всё ещё присутствовал. Ежедневные язвительные письма англичанина, отправляемые им Александру Павловичу, были полны ненависти и обвинений светлейшего в измене, с требованиями незамедлительно начать следствие. Всё это приводило к тому, что государь писал Кутузову в довольно нелицеприятной форме: тот лишает российского императора титула «освободителя, разгромившего Наполеона».

Меня постоянно вызывали к светлейшему после прочтения им этих писем. Приходилось бороться с поднимающимся давлением. Но даже подобное не могло поколебать решений Кутузова.

Но не только у Александра главнокомандующий не находил поддержки. Многие те, кто искренне его любил, просто не понимали логики его решений. Особенно после сражений у Красного.

Русские войска к Смоленску не подходили, а сразу от Ельни направились к небольшому городку юго-западнее, наперерез отступающим к Березине французам.

Наполеон постоянно маневрировал, вроде наступая, но в основном, не двигаясь с места. Он ждал маршала Нея, который последним покидал Смоленск. Все были уверены, имей светлейший хоть небольшое желание, Бонапарт был бы разбит. Его вполне можно было взять в «мешок». Однако Кутузов не отдавал подобных распоряжений.

Потоптавшись пару дней у Красного и придя к мысли о смерти маршала Нея, Наполеон ушёл к Орше.

— О нет, милые барышни, — заявил нам по возвращении Давыдов, уже по привычке присоединяясь к жениху, — справедливости ради нужно назвать это не сражением, а трехдневным поиском голодных, полуодетых французов. Подобными трофеями могли гордиться ничтожные отряды, вроде моего, но не главная армия. Целые толпы врагов при одном появлении небольших наших групп на большой дороге поспешно бросали оружие.

— Наполеон пытается спасти остатки своей армии, — поддержал разговор Павел, — это своего рода отбор: погибли в бою или сдались в плен наименее боеспособные, которые просто не могли уже поспеть за уходящими частями.

Но Ней всё-таки выжил. Как нам рассказали, он пытался с боем вырваться из окружения, хотя русские соединения постоянно отбрасывали его обратно к лесу. На предложение сдаться тот ответил: «Вы, сударь, когда-нибудь слыхали, чтобы императорские маршалы сдавались в плен?»

Подкрепляя слова делом, он решил идти сквозь заснеженный лес, без дорог, бросив артиллерию. За лесом был Днепр, который маршал надеялся перейти. И перешёл… потеряв при этом более двух тысяч человек из бывших с ним трех тысяч. А на берегу ещё оставались тяжёлые телеги с больными и раненными, женщинами и детьми, которые следовали за отступающей армией от Москвы. В отчаянии некоторые возы тоже попытались переправиться, но лёд под ними подломился, и вода поглотила несчастных.

Этих оставленных на произвол судьбы и привёл к нам Давыдов. Думаю, мужчин он бы бросил, но заплаканные отрешённые женщины с маленькими детьми на руках… Они так и появились в лагере. Двигающиеся как куклы, молча падающие от усталости под сильным снегом. Если бы не казаки, они бы так и остались умирать в сугробах, обессилев. Те, кто ещё могли, вели лошадей, тянущих телеги, на которых лежали раненые и дети.

Все они — жёны и любовницы солдат и офицеров отступающей армии. Привезённые на телегах раненые потому и выжили, что за ними ухаживали любящие руки. Все прибывшие были с семьями.

Перво-наперво для них сварили жидкую похлёбку. Из-за постоянного голода у всех были проблемы с желудком и кишечником. Затем баня и поголовное бритьё волос. Ни вшей, ни тифа нам в лагере было не нужно.

Я отдельно осмотрела детей. Им было отведено более тёплое место. Инвалиды даже обещали соорудить хорошие сани для удобства.

— Мадмуазель Луиза, — обратился ко мне Виллие, — нам было поручено организовать госпиталь в Могилёве. Это же ваш город, если мне не изменяет память?

— Да, Ваше превосходительство. Я служила там под руководством господина Сушинского.

— Так вот, барышня, раз город освободили, вы отправляетесь туда.

— Но…

— Это единственный ближайший уцелевший город. Сейчас в него будут свозиться все раненые.

— Кого вы хотите поставить начальником?

— Так вас и назначим!

— В смысле меня? Но…

— Все необходимые документы по назначению получите перед отъездом. Вы показали себя преотлично во время кампании. А сколько нового я сам открыл для себя! Вы, барышня, как время найдёте, напишите обо всех ваших новшествах и приезжайте в столицу. Докторскую степень получите наверняка.

— Яков Васильевич, а будут ли мужчины мне подчиняться в госпитале?

— Дело в том, баронесса, что врачей для вас у меня нет.

— Но как же?..

— У вас вон помощницы какие, да и монахини помогут.

— Ваше превосходительство, — вступил в разговор Павел, — а можно ли пленных привлечь? Я слышал, что среди них есть несколько лекарей. Считаю, теплая постель и хорошая еда намного притягательнее, чем вшивый холодный барак для пленных.

— Хм… довольно дельная мысль. Поспрашивайте, Павел Матвеевич. Но… берите только кого из немцев. Остальным я не доверяю.

— Хорошо, Яков Васильевич. Лично проверю.

Мария, кажется, нашла себе дело по душе. Когда не было рядом её гусара, она всё время проводила с детьми. Ну, хотя бы этот груз ушёл с моих плеч.

— Баронесса, — обратился ко мне заглянувший к нам Давыдов, — я слышал вам лекарей надобно?

— Откуда… да, — вздохнула я, поражаясь болтливости «тётушки».

— Так у меня для вас подарок. Недавно в Белыничах я овладел французским магазином и госпиталем. Там аж пятнадцать докторов. Доставить?

— Вы меня весьма обяжите, Денис Васильевич. Благодарствую. Но господин Виллие разрешил брать только немцев. Мог бы Павел Матвеевич сначала с ними познакомиться и отобрать нужных?

Кажется, проблема кадров для будущей больницы постепенно решалась. Что весьма радовало.

— S'il vous plaît ne coupez pas! (*Пожалуйста, не отрезайте!) — ныла бледная лысая женщина, повиснув на моей руке.

Когда перед отъездом в Могилёв я самолично проверила раненых пленных, признанных не заразными тифом, то обнаружила, что рана на ноге одного из них уже начала гнить. Пришлось срочно организовывать операцию. Несколько врачей, отобранных Павлом из «подарка», предложили просто ампутировать. Услышав это, жена пациента бросилась к моим ногам, умоляя не отрезать ногу у супруга. Ну да, калеке будет куда сложнее обеспечивать семью.

— D'accord Madame. Je vais essayer de sauver sa jambe. (*Хорошо, мадам. Я постараюсь её спасти.)

Естественно, в этот день мы так никуда и не поехали. Операция продлилась более трёх часов, и выезжать под вечер никто не стал. Да и Павел был насторожен. Рядом с нашим оставшимся в одиночестве лагерем заметили поляков.