Глава 14

Седой доктор.

Холодные глаза. Взгляд на меня, словно бы я кусок мяса…

Он подходит к столику рядом и надевает перчатки. Гадкий звук латекса, растягивающегося и тут же обнимающего руку — вздрагиваю, когда меня касается холодное стекло.

Хочу плакать от ужаса и унижения. И боли. Он не церемонится.

Что-то говорит на турецком. Перекидывается взглядами с гадиной — бульдогом.

Она снова куда-то звонит. Долго говорит, пока старый извращенец меня осматривает. Потом кладет трубку и что-то сообщает доктору-Зло.

Дверь, которая осталась полуоткрытой, снова распахивается, с одним резким скрипом — и я с новой волной ужаса и унижения пытаюсь свести ноги — потому что на пороге проклятый Кемаль.

Конечно! Стоило догадаться!

Вид на мои гениталии прикрывает тучная фигура нависшего доктора.

Но эта условная преграда тут же испаряется, стоит ему от меня отойти и развернуться на Кемаля.

Он то же самое произносит турку на родном языке.

Тот отвечает.

Они кивают друг другу.

Тональность Кемаля слегка повышенная. Авторитарная.

Теперь бульдожица и доктор выходят из комнаты, хлопая за собой дверью.

Мы остаемся в экзекуторной наедине с Кемалем.

Он лениво оглядывается, никуда не спешит.

А потом плавно стекает глазами от моего бледного лица к виду между ног.

Я продолжаю тщетно пытаться прикрыться, но не удается.

Он усмехается.

Подходит ближе.

Трогает за скулу, обводит овал лица…

— Глупая Пепелина… — шепчет сипло, — очень — очень глупая…

— Отвяжи меня! Немедленно!

— А мне нравится, — снова хмыкает он.

А потом касается моего живота и ведет пальцем вниз. Гладит по лобку…

И… Замирает…

— Очень красивая и такая глупая…

Я прикрываю глаза, пытаясь совладать с унижением.

Одинокая слеза стреляет из глаза.

— Ты все подстроил, да? Это унижение — плод твоей больной фантазии?

— Много чести, — цокает он, — я просто успел спасти твою шкуру, идиотка, — на этих словах я вскрикиваю, потому что наглые пальцы решительно начинают теребить клитор.

— Прекрати! Ты… ты… ничтожество!

Он презрительно отступает, предварительно дернув ремни так, что перед тем, как порваться, они впились в мою плоть.

— Дура! Если ты до сих пор не поняла, что реально в опасности, то значит все эти анекдоты про тупость блондинок — правда! Ты в розыске! И разумеется, не только в России! Очевидно, что всем давно понятно, что ты выехала из страны, а по биометрии человека можно найти, даже если он поменял пол!

— Что это значит⁈ — одергиваю толстовку. В агонии…

— Это значит, что тебе надо было сидеть тихо! А теперь…

Он стоит у окна в решетках. Руки в карманах. Широкие плечи. Неизменный черный. Мой палач…

— Ты девственница… — произносит он, не глядя, — почему не сказала?

Я резко встаю, хотя приходится схватиться за кресло, чтобы удержаться на затекших ногах.

— Когда? Между делом? Во время наших пререканий? Это тебя не касается!

— Уверена? — оборачивается. И лучше бы этого не делал, — тебе повезло, что ты целка, Мария…

Нервно подрываюсь за джинсами и натягиваю их.

— Ненавижу тебя! Лучше бы меня посадили! Лучше бы ты не пришел, и они сделали бы со мной что-нибудь ужасное! — кричу и давлюсь от прорвавшихся слез.

И осекаюсь, потому что в этот самый момент из переднего кармана толстовки внезапно выпадает фотография папы и… набросок портрета Кемаля.

Он поднимает его с пола, раскрывает, внимательно смотрит, а потом переводит глаза на меня…