Глава 25
Я деморализована и отчаяна. Вокруг меня только боль, ужас, страх и безнадежность…
Это чудовищно, унизительно… Это… Господи, а я еще жаловалась, что судьба была ко мне жестока… Никогда, никогда не знаешь, как глубоко может быть твое падение в пропасть, пока не узнаешь о ее истинном дне.
И ведь это еще не конец… То, что ждет меня дальше — это путь в преисподнюю. Кому молиться? К чему взывать?
Кемаль мог бы помочь, наверное… Но он должен быть уже где-то на курорте, со своей зазнобушкой, которую так искусно и громко удовлетворял накануне ночью, едва уйдя из моей комнаты. Ему на меня плевать…
Дверь с истошным лязгом открылась уже во второй раз. Все присутствующие тут женщины — забитые, почерневшие от ужаса, ожидающие приговора, вжались в мокрую от морской влажности, человеческого пота и слез стену, надеясь стать ее частью, слиться с нею…
И даже не жестокие сильные руки конвоиров, таскающие их, словно собачек, за шкирку так сейчас пугали. Пугала та зияющая огромной пастью неизвестность, что открывалась перед каждой из нас зияющей пастью монстра…
Пару часов назад — по крайней мере — так было по ощущениям, отсюда вывели одну партию девушек…
Очевидно, сейчас пришли за второй…
Со мной никто не говорил. Да тут вообще никто ни с кем не говорил.
Единственное, та же русскоговорящая девушка с ожогами на ногах, что посоветовала мне оставить все надежды, молча указала в углу на битое эмалированное ведро, служившее туалетом в этой коморке. Это не дало моему мочевому пузырю лопнуть или опозориться еще больше. Но само нахождение здесь, само унижение справлять нужду в присутствии стольких глаз, обезличивало тебя, вырывало последние остатки гордости, обесчеловечивало… Мы только мясо. И наша судьба — быть отданными на органы, в сексуальное рабство или пойти на корм рыбам — это уже не судьба женщины… Не судьба той, кого могут любить, кто может давать жизнь, кем могут восхищаться…
Господи… Почему… Почему я только не произнесла робкое «да» Кемалю. Почему не открыла хотя бы часть правды… Он ведь не побоялся явить передо мной свое человеческое лицо… Может быть, тогда бы была хоть какая-то робкая надежда, что он заподозрит о моем похищении…
— Ты! — услышала сверху злобный голос, — пошла на выход!
Меня за волосы дернули к выходу, а потом больно толкнули в спину.
Споткнулась. почувствовав, как на мою лодыжку наступает другая конвоируемся.
Сдавленные всхлипы, мольба, тяжелое дыхание…
Все тонуло в жестокости и равнодушии этих людей.
Нас вели по запыленному темному амбару в сторону выходу. И я понимала, что это путь к морю…
Сейчас… Сейчас нас погрузят в трюм парома и отправят в неизвестность…
— Самое низкопробное место на Черном море, — вдруг услышала рядом еще один голос, говорящий на русском. Подняла глаза на женщину лет пятидесяти. Она держалась спокойно, хоть и была среди нас.
Смотрела на все словно бы со знанием дела…
— Этот паром используется дальнобойщиками для перевозки товара из Турции на другую сторону Черноморья. Шлюхи, которые обслуживают их ночью, самые потасканные, больные и опущенные… Кто еще будет спать с такими? Так что как только тебя погрузят в трюм, советую сидеть ниже травы, милочка. Вижу, ты молодая и сладенькая. Эти укурки могут наказать за строптивость, отправив наверх, к каютам. Там такую, как ты, точно пустят по кругу…
Словно бы в подтверждение ее слов, подняв голову на угрожающего вида махину, пришвартованную у асфальтированного дока, я увидела узенькие, почти крохотные с виду от берега окна — иллюминаторы. Одно из них на моих глазах открылось, явив оттуда одутловатое лицо урода, который прямо сейчас выворачивал содержимое своего желудка за борт. Заметил нас, похабно усмехнулся и что-то заорал на турецком.
Девочки моментально сжались еще сильнее…
— А вы…? — не знаю, зачем я это спрашивала…
Мы встретились глазами с этой женщиной — и по моему телу пошел жар…
— Я не твоя головная боль, милочка… — усмехнулась мрачно женщина,-я по твоему же маршруту, но в другом статусе. Моя плоть не так молода, чтобы ее можно было выгодно продать. И потому она используется для… она усмехнулась, — трафика… контрабанды… Этой участи я тебе тоже советую остерегаться… Потому что никто не обещает, что прямо сейчас пакетик в моем желудке или кишках не разорвется и я не помру… Хотя лучше бы померла… Нет ничего страшнее того, что я перевожу, как сосуд…
Как ничто…
Меня передернула от ужаса и страха. Я читала о таком ужасе не раз, но даже не думала, что ужасающая правда, дикая, скорее похожая на кошмар из ада, существует вот тут… Так близко… там, на отдалении, горели огни города. Газиантеп, волоокий, черноглазый «хлыщ» Турции, так его любовно называли поэты. Там жили люди… Смеялись, влюблялись, беспечно болтали в вечерних кафешках за стаканом ракии (прим. — анисовая водка) или ароматным чаем… А мы были тут… В старом промышленном доке… Уже не люди…
— Ты, — почувствовала очередной пинок под шею, — дернулась…
Зазевалась — и они решили меня наказать? Господи, а вдруг они прямо сейчас кинут меня… на палубу к этим уродам?
Страх бил по вискам и грудине, когда громила оттаскивал меня куда-то в сторону.
Я зажмурилась, понимая, что просто не могу… Не вынесу сейчас смотреть на все происходящее вокруг…
Стук, скрип, совсем другой воздух…
Открываю глаза, чтобы обнаружить себя в чем-то наподобие кабинета…
Бумаги, даже какие-то старые книги, явно приборы для морского хода из прошлого — запыленные и выведенные из строя. Небольшое окно с видом на док и этот самый проклятый паром…
И Орхан…
Он сидел за столом, закинув на него свои ноги и смотрел на меня, валяющуюся сейчас на коленях на полу.
— Как тебе твои новые подружки, Мария? — спросил он.
На прекрасном английском. Грамотно. Утонченно…
Только сейчас увидела, что он попивает ароматный кофе из изящной чашки. Внутри все сжалось… Он сидел тут, играл жизнями женщин, а сам… сам вел обычную жизнь… Айфон на столе и на него приходят сообщения.
Приколы, дурацкие переписки с друзьями, рутинные вопросы… А там, внизу, ад…
Я молчала, делая все, чтобы сейчас не разрыдаться…
Он подошел и резко дернул мою голову за подбородок…
— Ты очень красивая, Мария… — прошептал он низко, — и Ялдуз сказала, что ты девственница… Дорогой товар… Тебе, конечно, не надо быть среди этих грязных шлюх… Прости, что засунул тебя туда, но нужно было проучить… Все могло бы быть иначе… даже для тебя…
Даже для меня?
Что это значило?
Он снова подошел к столу и взял в руки телефон. Что-то быстро сказал на турецком.
Не прошло и минуты нашего напряженного молчания, во время которого я могла только на пол смотреть, а он зато активно рассматривал меня, как в комнату зашли.
Поднос. Еще одна ароматная чашка кофе и маленькое печенье…
— Пей, — сам нагнулся и поставил передо мной, — мне показалось, кофе тебе сейчас не помешает…
Я осторожно подняла на него глаза.
Орхан не сдвигался с места. Так и сидел на корточках подле меня, рассматривая…
— Твоя красота, Мария, как ни странно, твое спасение, знаешь? И Керим пал ее жертвой, и Кемаль, и… — он усмехнулся, — даже я, представляешь? Не смог, — тронул меня за щеку и заправил лохматую прядь за ухо, — не смогу спать с мыслью, что такая красота будет так нелепо растрачена… И продать тебя рука не поднялась. Даже за большие бабки… На шкурах я их все равно заработаю, а ты… — наклонил голову и начал меня рассматривать, — может быть, в турецком генокоде есть сбой? Почему нас так влекут русские? Свои страстные, красивые, яркие, понятные… А мы… голову теряем при виде очередной русской киски… Вот, хотя бы взять Керима… ну, дурак же дураком…
Я напряглась, смотря на этого странного Орхана, говорящего одной страшной загадкой за другой… При чем тут русские и Керим?
— У него была русская женщина? Он потому так часто ездил в Россию?
Или во время учебы в молодости. Он ведь учился в России… — спросила я, наконец… Не знаю, зачем… Может для того, чтобы попробовать установить диалог с психом, потянуть время… Я не хотела на паром… Я не хотела в ту страшную комнаты…
Орхан усмехнулся…
Как-то горько и пренебрежительно.
Встал, наконец…
— Ты знаешь, что Кемаль был все равно обречен на брак с Фахрие?-отошел снова к своему столу, — с детства… Как ни пыжился и ни отнекивался, все равно бы на ней женился. Такие браки у нас называются бешик кертмеси, обручение с колыбели. Их часто оговаривают еще до рождения ребенка… Но в случае с Кемалем это произошло позже… Керим — бей решил женить внука на ближайшем родственнике своей жены. У нас нет кровного родства, но есть кровный долг… Знаешь, какой? Тебе успели это рассказать?
— Я ничего не знаю о ваших традициях и тем более о тайнах семьи
Демиров… — сказала сипло…
— Забавно… — усмехнулся Орхан.
Снова подошел ко мне, протянув руку.
— От тебя воняет, Мария. Плохо. Сбивает твой фантастический личный запах… Вот смотрю я на тебя и спрашиваю себя — какого черта я должен думать о грехах Демиров? Красивая женщина, чистая, зависимая… Мы все еще можем найти общий язык… — он сделал шаг ко мне, — ты ведь усвоила урок, красавица? Как может быть плохо мне перечить? Все может быть иначе… У меня дом в Анталье на море… Я поселю тебя там… Буду приезжать и мы будем наслаждаться друг другом…
Он сумасшедший? Что сейчас втирал этот урод?
— В противном случае ты все равно обречена, Мария… Наивный дурак Кемаль думает, что он сможет тебя защитить, но он не сможет… Именно он-точно не сможет, потому что он не осмелится пойти против твоего настоящего врага… Он даже не догадывается, с кем имеет дело, идиот… А вот я смогу… Я твое спасение, Мария… Просто скажи мне да… Уже сегодня ты будешь ночевать на шелковых простынях… И я даже дам тебе время привыкнуть ко мне…
Его рука на моей талии была кнутом…
Гадко, унизительно…
Пожалуй, едва ли не так же унизительно, как там, в коморке среди ужаса и экскрементов…
— Поверь мне, девочка моя… У тебя нет другого выхода…
В этот самый момент, когда вторая рука урода потянулась к моей груди и больно ее сжала, дверь в так называемый кабинет распахнулась с диким, оглушающим грохотом…