Глава 38

Григорий

Да, пора было откровенничать. Но только не это я хотел сказать сыну изначально, что собирался сказать сейчас.

— Герман, через десять минут на кухне.

— Пап, ну не хочу я говорить о…

— Мы будем говорить о другом.

В его глазах появился интерес, но вместе с тем и удивление. Главное — заинтересовать и оторвать от компьютера. Я вышел из комнаты и направился в кухню. Поставив чайник и насыпав заварку, я быстро сходил в душ, а выйдя, заметил, что Герман уже наливает кипяток в чашки.

Увидев меня, сын спросил:

— Так о чем говорить будем?

Я устроился на краю кухонного диванчика и взял в руки чашку. Герман ногой достал из-под стола табурет и сел на него, шумно прихлебнув горячий чай.

— Что с тобой происходит? — спросил я в ответ.

Сын пожал плечами и взъерошил волосы. Такой маленький и такой в то же время взрослый.

— Пап, я иногда странно себя чувствую. Как будто сон утром пытаюсь вспомнить, а не могу. Тебе знакомо это ощущение?

Я кивнул. Да, знакомо, мне тоже хотелось бы многое забыть. Но, увы, не могу.

— Герман, а что ты помнишь о маме?

Он думал, отвернувшись к окну, а потом ответил:

— Она была красивая, добрая, читала мне на ночь, а потом умерла, — последние слова были произнесены с такой горечью, что и у меня кольнуло сердце.

Бедный мой ребенок… Я думал, что мне было плохо, но, наверное, ему еще хуже. Он даже не мог тогда сформулировать свою претензию к матери. Что это было для шестилетнего ребенка? А я настолько упивался своим горем, что забыл о нем.

— Герман, — решился я, — ты был уже взрослым, тебе было шесть лет, когда она погибла. Я никогда не говорил с тобой об этом…

— Пап? — спросил сын, когда я замолчал.

Как же, черт возьми, сложно все это. Я хотел поговорить об одном, а по итогу получается совсем другое.

— Послушай, сынок, ты был с мамой в машине, когда она попала в ДТП. Конечно, там был звон разбитого стекла, шум, удар. Поэтому сейчас все и вспоминается…

— И ты мне сейчас только об этом говоришь? — Герман подорвался с места, едва не опрокинув чашку, и начал мерить шагами кухню. — А я-то уже погуглил симптомы психических расстройств. И слуховые галлюцинации там, кстати, тоже встречаются.

— А когда мне это надо было рассказать? — тоже повысил я голос. — Когда тебе было восемь, десять, двенадцать? Я не знал, что сказать. Но сейчас ты начал вспоминать в каких-то ощущениях, восприятиях… Ты не помнишь фактов, а я помню. И ты думаешь, что мне было легко? Нет. Не было. Что-то во мне умерло тогда же, но ты дал мне новый толчок, ради тебя я жил.

Сын остановился посреди кухни и посмотрел на меня. Я старался сохранять спокойствие, но это было сложно. Я хоронил в себе воспоминания, заталкивал их в самые глубины подсознания. Но мне это аукнулось.

Герман смотрел на меня так… Это просто не описать словами. В его взгляде было и непонимание, и боль, и любопытство. В нем шла внутренняя борьба, и я хотел помочь, но не знал, как именно. А потом она посмотрел совсем по-взрослому и спросил:

— И ты сейчас хочешь, чтобы эту историю я принял вместе с твоей новой… хм, дамой?

Он ударил меня. Пусть и только вербально. Лучше бы я сразу рассказал о нас с Лолой. Но слова как-то вырвались сами собой:

— Если ты не хочешь, то я тебя пока с ней знакомить не стану.

— Избавь от удовольствия, — поморщился Герман и, взяв с собой чай, добавил: — Спокойной ночи.

— Спокойной, — ответил я.

Как же все неправильно получилось. Но пусть он пока переварит эту информацию, а потом поговорим и о другом. Только это неправильно. Я готовился к одному, а получилось все иначе.

Сын для меня всё. Но и Лола стала большим, чем просто секс. Ее добродушные карие глаза, ее неуверенность в себе, ее самоотдача — все было больше, чем я когда-либо получал. И хотел дать ей то же самое.

Допив чай, я сполоснул кружку и пошел к себе в комнату.

Разговора с Германом не получилось, и я должен как-то сказать об этом. Но уже завтра, наверное…

Я теперь сомневался. До этого был полон уверенности, а теперь что-то перегорело внутри. Я надеялся, что сын воспримет новость нормально… Нет, не о матери, а о Лоле. А сейчас боюсь, что ее имя вызовет новую волну протеста.

Но и не знаю, что она скажет завтра. Я обещал поговорить. А в итоге не смог сдержать даже такое простое обещание.

Эта женщина стала для меня слишком многим — даже сам не понял, в какой момент. Но подвести ее я не могу. Но и сына подвести не могу. То, что казалось таким простым и естественным, стало обрастать проблемами.

Но впереди еще выходные и командировки в количестве «ноль». Надеюсь, за это время мы с Германом сможем поговорить. Пусть пока подумает — ему это надо. А потом я его снова огорошу, судя по всему.

Я размышлял обо всем полночи, но утро началось совсем не так, как я ожидал.

Сын влетел ко мне в комнату с возгласом:

— Пап, прикинь, а наша училка новая только строит из себя хре… то есть непонятно что, а сама…

— Что? — спросил я, ожидая чего угодно, но только не того, что прозвучало через секунду.

— А она, оказывается, в отношениях с папашей моего одноклассника. Прикинь?

— С кем? — не понял я сразу.

— С отцом Яна Алексеева.

И тут сон меня окончательно покинул.