Глава 37

Григорий

Я любил ночи, но не городские. Хотя сейчас еще вполне оживленно: и машин хватает, и людей хватает. Я остановился под козырьком подъезда и закурил.

Герой-любовник, мать… непонятно чью. С Германом действительно надо поговорить, но проблема в том, что я понятия не имел, как сделать. Только тянуть больше не хотел. Он вырос, я постарел. Не думал, что мне придется с ним говорить о подобном. У меня были женщины, конечно, но ни одну я не хотел познакомить с сыном. А сейчас хочу… Н-да, странно, учитывая, что они уже знакомы.

Лола права — это будет сложнее.

Я закурил и улыбнулся. И что в ней такого? Взрослая женщина с некоторой долей детской наивности. И романтичность, не переходящая в розовые очки. Рядом с ней самого тянет писать стихи. Только, увы, я не поэт.

Она прелестна в своей наивности и своей правильности, но в то же время чувствуется в Лоле какой-то внутренний стержень.

И что сказать Герману? Вот в чем вопрос…

Слушай, парень, я запал на твою училку!

Почти подростковый сленг, но не пойдет. Я все-таки его отец.

Заведя двигатель, я тронулся с места, все еще думая, как поговорю с сыном. И Лолу же подставлять не хочу, но и для пряток я не в том возрасте. Хочу быть с ней каждый день. Вот просто банально просыпаться рядом, встречать ее после работы, даже мыть посуду после ужина.

Какие-то пацанские фантазии. Может, я и дурак, но именно так хочу. Не думал, что когда-нибудь все повторится. Снова влюбиться — сложно. Вот так, как влюбляется молодежь.

Я остановился возле своего подъезда и посмотрел на окна. Свет горел в комнате Германа. Все-таки завтра выходной.

Еще раз покурив перед подъездом, как будто оттягивая момент, я отбросил окурок, когда он уже обжег мне пальцы и легкие. Поднявшись на этаж, сразу громко произнес:

— Герман?

Ответа не последовало.

Раздевшись, я вошел в его комнату после стука (личное пространство все-таки надо уважать). Сын сидел в наушниках, но обернулся, когда я вошел. Наверное, увидел мое отражение в мониторе.

Нажав на клавиатуру, он обернулся.4f7b7c

— Привет, пап.

— Нам надо поговорить.

Педагог во мне точно был умерший или в этот момент чинно дремавший на пуховой перине, но по выражению лица Германа я понял, что с этой фразы разговоры начинать не стоило.

Или, возможно, моя интонация, а она была напряженной, послужила причиной.

— Пап?

В голове одни матерные слова.

— Чай? — спросил я.

— Не хочу.

— Ты сегодня спрашивал, встречаюсь ли я с кем…

— И?..

У Германа даже дернулась щека, пока он ждал ответ.

— Да, — этот ответ мне дался нелегко, всего одно короткое слово, даже боюсь представить, что дальше будет.

— Пап, слушай… В общем, избавь меня о семейных посиделок, не заставляй называть ее мамой и не приглашай на свадьбу.

Это тот ответ, которого я и боялся. Пойду Тургенева перечитаю, что ли? Отцы и дети — извечная проблема, независимо от времени и социального статуса.

— Герман…

— Пап! Ну ты серьезно? Здорово, конечно, что ты со мной поделился, но избавь от подробностей.

— А просто выслушать ты меня можешь? — повысил я голос.

— Могу, но мне это неинтересно. Да что такое? — вдруг прижал он руки к ушам. — Пап, я как будто глохну.

Он снова стал маленьким мальчиком, прижимающимся к моей груди, а я опустился на колени перед его креслом и обнял Германа.

Контузия, забытая в детстве.

Пришел в себя сын быстро — отстранился и сказал:

— Все хорошо, только странно.

Сегодня было слишком много откровений. Почему бы не добавить к нему еще одно?