Глава 16

Обратно до Твери шли опять на лыжах, а это, если мне не изменяет память, почти двести пятьдесят километров. Тянулся поход бесконечные десять дней, и за это время я проклял все на свете и твердо решил, больше в такие авантюры не пускаться. Личный пример я подал, а теперь пусть молодежь сама справляется, а я буду только приказы раздавать. Это мое раздражение было вызвано откровенной завистью, хоть и белой.

Я ведь еще и сам не старый, мне всего-то двадцать восемь стукнуло бы в этом году, если б, конечно, я в своем времени остался. А теперь, даже не знаю, сколько мне сейчас и как считать-то дальше⁈ Я это к тому, что десять дней на лыжах по зимнему лесу вымотали меня до предела, а для двух десятков парней из этого времени они прошли как развлекательная прогулка. Вечером я совершенно без сил и жмусь к костру, потому что холод пробирает до костей, а эти балагурят, смеются. Тулупы расстегнуты, и, кажется, будто им и костер не нужен, сейчас зароются в снег, как собаки, и заснут. Просто железные люди какие-то, и единственное утешение мне было в том, что это мои люди, а значит все у меня получится.

К счастью, все это уже в прошлом и вот они — ворота Заволжского острога. Народ высыпал встречать, и на мосту через ров давка. Матери, жены обнимают своих мужчин, и я тоже счастлив! Во-первых, потому что мучения закончились, и я все выдержал и не сломался, а во-вторых, потому что смог привести всех домой живыми, и никто сейчас слезами не заливается.

Сбросив опостылевшие лыжи, прохожу в ворота и сразу же попадаю в лапы торжественной, официальной встречи. Калида, Ярема, с ними какие-то тетки в пуховых платках и с блюдом, на котором высится караван хлеба и солонка.

Калида и староста кланяются мне в пояс и пытаются сказать какие-то полагающиеся в таких случаях слова, но я не даю им этого сделать. Обнимаю обоих по-братски, благодарю за встречу, за службу и сам не знаю за что еще, потому что расчувствовался, и от умиления даже баб с подносом переобнимал всех.

— Ну, как вы тут без меня⁈ — Отламывая кусочек хлеба, макаю его в соль и весело смотрю на Калиду.

Тот слегка ошарашенный моей выходкой что-то пытается несвязно рассказать, но я вновь перебиваю его.

— Да знаю, знаю я все! Молодцы! — Поворачиваюсь к Яреме и тоже хвалю. — И ты молодец, староста, справился! — В этот момент мой взгляд упирается в еще одну женщину. Нет, скорее девушку, молодую и очень красивую! Секундное сомнение сменяется полной уверенностью, да это же Иргиль!

«Мать честная! — Застываю я от изумления. — Как же так-то⁈»

До этого дня я и видел-то ее всего пару раз. В первую встречу, замотанная в тряпки и шкуры, немытая и нечесаная, она реально больше походила на сказочную бабу-ягу. Потом это случалось больше со спины, когда она кого-нибудь резала или зашивала, и всегда в каком-нибудь бесформенном балахоне. Я знал, конечно, что она достаточно молода, но все же был уверен, что ей за тридцать и выглядит она как крепкая, ширококостная крестьянская женщина. Сейчас же впервые вижу ее вот такой, какая она есть. Маленькая, стройная девчушка с по-славянски скуластым открытым лицом и длинными, отливающими глубиной черными волосами. Чуть подкрашенные, огромные зеленые глаза смотрят задорно и иронично, как и чуть вздернутые уголки очерченных губ.

Отломанный кусочек хлеба застывает на полпути ко рту и, не спуская глаз с девушки, я подхожу к ней.

— Ну, здравствуй, Иргиль! — Мой голос выдает мою растерянность, и я слышу в ответ.

— Здравствуй, наместник! — Ее длиннющие ресницы взлетают вверх. — Рада, что ты вернулся целым и невредимым. — Темно вишневые губы изогнулись в ироничной усмешке. — А то мне и без тебя работы хватает!

Сказав, она развернулась и, не дожидаясь моей реакции, пошла в сторону своей хибарки. Я еще пару мгновений молча смотрю вслед ее покачивающимся бедрам, пока голос Яремы не приводит меня в чувство.

— Ты, господин, поаккуратней, не поведись на чары колдовские.

Кошусь на него, издевается что ли, и вижу, нет, тот на полном серьезе. Тут и Калида свое слово вставил.

— Девка полезная, но что-то в ней бесовское точно есть! — Сказал и смотрит на меня так пристально, словно убеждает — не водись с ней, не доведет она тебя до добра.

Это уж слишком, и я возмущенно повышаю голос.

— Да вы что, сговорились⁈ Мне теперь и смотреть в ее сторону нельзя.

На это слышу сочувственный вздох Яремы.

— Жениться бы тебе надоть, господин!

— Ааа! — В сердцах махнув на них рукой, я двинул в сторону своего дома.

Иду, дожевываю на ходу подсоленный хлеб и думаю, что мужики-то правы.

«Секса уже больше полугода не было! Если не жениться, то хоть любовницу какую завести что ли!»

* * *

В проем бойницы на городской стене хорошо виден тронувшийся на Волге ледоход. На моих глазах зажатая со всех сторон льдина вдруг с грохотом вздыбилась и выползла на берег, словно огромное чудовище.

Я смотрю на вырастающий ледяной торос и думаю, что к себе на левый берег попаду еще не скоро.

Бу-у-ум! Звонко бухает колокол на колокольне, и Калида трогает меня за плечо.

— Пора уж! Народ поди собрался, кабы не разодрались!

Он прав, надо идти, ведь по моему требованию собралось вече. Общегородской сбор здесь не редкость, но поначалу боярская дума было воспротивилась. Тысяцкий тогда прямо заявил, зачем народ мутить, все вопросы и так порешаем, ты тока скажи чего хочешь. Бесспорно, так быстрее и легче, но тогда те, кто принимал закон, могут его также легко и отменить, а мне такого не надо.

Мне нужно, чтобы от законов, которые мне удастся протащить сегодня, было не так-то легко избавиться. Городу требуются реформы во многих областях и, в первую очередь, в военной. Нельзя постоянно зависеть от князей и идти к ним на поклон при любой угрозе. Нужна совсем другая организация войска, а по большому счету нужно само войско, постоянное, хорошо обученное и вооруженное. А это люди и расходы, расходы, расходы! Мне в одиночку такое не потянуть, сколько бы я не зарабатывал. Это тяжкое бремя должны взять на свои плечи граждане Твери и, в первую очередь, имущие граждане. Поэтому-то я и собираю общий сход, дабы простой народ принял это решение добровольно и осознано, а еще чтобы толстосумы не отвертелись.

Поворачиваюсь к Калиде и утвердительно киваю.

— Пошли!

Спускаемся с башни, проходим задним двором в княжий терем и выходим на высокое парадное крыльцо. Здесь уже собралась вся верхушка городской думы. Якун недовольно косится в мою сторону, а тысяцкий Лугота, как обычно, вежлив, но даже в его поклоне чувствуется настороженность.

Причина ясна, как белый день. Ревность и опасение, как бы я его не подвинул и всю власть под себя не подмял.

«Что ж, — хмыкаю про себя, — основания у них у всех для это есть».

После того как я, по сути, только своими силами остановил набег новгородцев, мой авторитет поднялся до небес не только в стенах Твери, но и на подоле, и в разбросанных вокруг города деревнях беженцев. Население Твери, надо сказать, за последний год практически удвоилось. В первую очередь за счет беженцев с юго-востока, конечно же. Начиная с прошлой осени они шли непрекращающимся потоком с Рязанского и Муромских княжеств, а с весны пошла новая волна с Переяславля и Чернигова. Верхушка города к такому наплыву была не готова и была счастлива сплавить все проблемы на меня. Я не отказывался, и мои люди селили бедолаг, помогали им, как могли, а самое главное, ссужали их зерном и материалами для строительства.

Пусть это зерно и было из общего фонда товарищества, а не только мое, но для прибывающего люда все концентрировалось лишь на мне, и это делало меня в их глазах почти богом. Сейчас, наверное, я мог принять единолично любое решение и провести его в думе, никто бы и не пикнул. Мог бы, но я знаю, что земная слава быстротечна, а кредиты надо отдавать. Значит к осени, когда пришлым придется отдавать то, что они назанимали зимой, народная любовь может быстро смениться ненавистью. Как известно, берешь чужое, а отдавать надо свое. Собирать долги будут тоже мои люди, а значит, и винить во всех бедах тоже будут меня. Вот тогда-то все недовольные и поднимут головы. Мне этого не надо, мне нужна коллективная ответственность за мои решения, для этого я и собрал общегородское вече.

Истинную причину сбора в думе я, конечно же, не озвучивал, а назвал только проблему статуса беженцев. Ее тоже надо было срочно решать. Кто они теперь? Граждане Твери или нет⁈ Из этого проистекало и все остальное: имеют ли они голос на вече, могут ли селиться внутри городской стены и так далее. Раньше таких вопросов не возникало. Пришел человек, ну и хорошо. Плати налоги да живи! Главное, на чужое рот не разевай, а там твое дело. Сейчас же беженцы идут валом, и это уже стало проблемой, а что будет дальше? Именитые люди города это понимают и, наверное, уже не раз прокляли тот день, когда повелись на мои уговоры и согласились принимать беженцев на Тверской земле. Теперь-то уже ничего не изменить и прошлого не воротить, поэтому на созыв вече они согласились, но ощущение, что я чего-то не договариваю, их не покидает до сих пор. Уж слишком хорошо они меня знают.

Первым начал говорить тысяцкий, и я встал с краю, рядом с боярином Остратой. Тот молча поприветствовал меня кивком головы и сделал вид, что внимательно слушает. Я тоже прислушался, потому как гомон на площади стоит изрядный и разобрать, что там выкрикивает Лугота, непросто.

Слышу, как тысяцкий напирает на то, что, мол, осесть на Тверской земле мало, надо еще доказать свою полезность городу, что голос на вече надо давать не всем, а лишь тому, у кого дом в городе и достаток имеется, а всяким перекати поле нечего бестолку глотку драть.

Народу на площади собралось полно, яблоку негде упасть. Больше половины пришлых, они хоть слова и не имеют, но я велел их пускать, дескать, пусть послушают, хоть знать будут что решили. Сделано это было в последний момент и застало как Луготуу, так и прочих бояр, врасплох. Они еще не оценили опасность по достоинству, а слова тысяцкого тут же разделили толпу.

— Как же я дом за стенами поставлю, ежели вы меня в город не пущаете! — Зло заорал рыжий мужик у самого крыльца, и ему тут же яростно завторила приезжая часть толпы.

В ответку гулко загомонили и местные.

— Да куда ж вас пущать-то, ежели места и самим мало!

Если честно, я и не сомневался, что так будет. Разгоряченная толпа скорее передерется, чем придет к решению, устраивающему обе стороны. Я понимаю, что играю с огнем, но надо хорошенечко напугать Тверских толстосумов, иначе денег из них не выжать. Поэтому пока стою молча и слушаю. Время от времени ловлю на себе тревожные взгляды бояр и перешептывания.

— Кабы беды не случилось! — Острата глянул на своего соседа, и тот согласно кивнул.

— Я уже с утра велел в дому ворота затворить и холопам оружье раздать.

Народ под крыльцом шумит все громче, а тысяцкий пытается перекричать толпу.

— Тихо! Угомонись, честной народ! — Он бросил на меня злой взгляд и прошипел. — Ты зачем пришлых в город запустил! Урезонь их, а то бедой все закончится!

В ответ я лишь пожимаю плечами, мол, а что я могу сделать. Видя мое нежелание вмешиваться, вперед вышел Якун и заорал так, что подволок над нами затрясся.

— А ну цыц, недоумки! Ишь развопились! Прав тысяцкий, неча голодранцев в город пущать, пусть селятся на подоле. — Он уперся руками в перила и навис над ними всем своим грузным телом. — А еще вот, что я вам скажу! Нельзя обо всех огулом судить. Каждого отдельно следует мерить. Появился у человека достаток: дом, хозяйство, так можно и подумать о гражданстве, а нет, так пусть живет на выселках и не мычит!

— Правильно! — Одобряюще поддержали своего боярина исконные тверичи. — Дело, Якун, говорит!

На это остальная толпа взорвалась злым ревом, и местами даже замелькали кулаки.

«Если он хотел как-то разрядить ситуацию, — саркастически язвлю я про себя, — то у него явно не получилось!»

Пока я со своими предложениями не лезу. Как показывает мой жизненный опыт, в общении с толпой смысл и логичность сказанного вторичны, гораздо важнее желание народа тебя слушать. Площадь слышит лишь то, что хочет слышать! Поэтому я жду и, лишь когда обстановка накалилась до предела, подаю знак Калиде, и тут же мои люди дружно перекрикивают шум толпы.

— Пусть наместник скажет! Пусть скажет, что думает!

Через мгновение притихшая было площадь подхватывает призыв общим гулом.

— Пусть Фрязин говорит!

— Фрязин, твое слово!

«Вот так-то вот, Игорюша, ты и войдешь в историю! — Мысленно иронизирую над самим собой. — Не как Игорь Иванович Колыванов, а как Ванька Фрязин — ни весть откуда взявшийся итальянец».

На этой мысли, требуя тишины, поднимаю вверх правую руку. Гул толпы потихоньку замолкает, но я начинаю говорить только после наступления полной тишины.

— Не о том вы спорите, земляки! Сегодня речь идет не о том, кому жить в стенах города, а о том, будет ли вообще этот город стоять!

Сказав, специально беру паузу, чтобы все хорошенько прониклись. Площадь, действительно, застыла в молчании, еще не понимая о чем я, но впечатлившись самим заявлением. Тем более, что все в Твери уже привыкли, что пустыми словами я не разбрасываюсь. Молчат даже стоящие рядом бояре, не понимая куда я клоню.

Наконец, общее недоумение озвучил тот же самый мужик, что начал перепалку с Луготой.

— О чем ты говоришь-то, наместник? — С рябого от оспинок лица в меня стрельнул проницательный взгляд. — Беда какая на нас идет что ли⁈

Не отвечая ему, я сам задаю вопрос.

— Ты сам-то откуда?

Мужчина чуть замешкался, но с вызовом вскинув голову, произнес:

— С Новгород-Северского мы… Как прошлым летом степняки навалились, так совсем житья не стало.

Кивнув ему, мол понятно, я перевожу взгляд на его соседа.

— А ты…?

Тот мрачно опускает глаза.

— Дак с Рязани, понятное дело.

Я тыкаю пальцем в толпу, выбирая фигуры беженцев и задаю тот же вопрос. В ответ мне сыпется.

— С Переяславля!

— С Мурома!

— С Коломны!

Когда таких возгласов набралось с десяток, я набираю в легкие побольше воздуха и кричу так, чтобы меня слышала вся площадь.

— Вы слышали, тверичи⁈ Вся южная Русь в огне, так неужели вы думаете, что вас минует чаша сия⁈

Об этом болит душа почти каждого стоящего здесь, и кто-то из толпы выкрикивает.

— Неужто вернутся поганые⁈ Слыхать было, что Ярослав Всеволодович договорился с ханом ихним…

Не дав ему закончить, обрываю на полуслове.

— Ты это вон им скажи! — Обвожу рукой угрюмые лица беженцев. — Год-два и монголы вернутся, но у нас и без них врагов хватает. Литва уже на пороге, тевтоны с севера напирают. Времена грядут грозные и тяжелые. Князьям не до нас будет! Каждый будет выживать в одиночку! У кого силы хватит, тот переживет темные времена, а у кого нет, тот сгинет навсегда.

Стоящий в первом ряду тверичанин в сердцах сорвал с головы шапку.

— Ты нас не пугай, Фрязин, пуганые уже! Лучше скажи, чего делать-то⁈

«Вот ради этого вопроса, — усмехаюсь про себя, — все и затевалось!»

Обвожу взглядом площадь и резко меняю тон.

— Был когда-то в древности город. Начинался он вот с такого же крохотного городища как наш, а потом стал править всем миром. Скажите, быть такого не может, и я вам отвечу. Может! Если все организовать правильно, и каждый горожанин эти правила будет выполнять.

Чуть приостановившись, выравниваю дыхание и дожидаюсь очередного вопроса.

— Что же это за правила то такие⁈ — Тот же азартный мужичок вновь проявил нетерпение.

Узнаю в нем местного кузнеца Луку и обращаюсь уже непосредственно к нему.

— А правила, Лука Мефодич, простые. Есть ли война, нет ли, а каждый горожанин приписан к своему десятку и по тревоге должен прибыть к месту сбора с оружием кое ему по силам. Место сбора тоже расписано и у каждого свое. У кого на южной стене, у кого на северной стене, а у кого и в пешем строю. За прибытие своих людей, их снарягу и прочее отвечает десятник перед тысяцким по всей строгости. И ежели измена какая или халатность, то можно и головы лишиться. Он же со своих и спрашивает также жестко.

Теперь уже встревает рябой беженец.

— Эдак вы тех, кто в городе защитите, а с нами как быть⁈ С теми кто на подоле, в слободках живет или на хуторах в округе. Нам то что, пропадать⁈

Отрицательно машу головой.

— Зачем пропадать! Все, включая и округу, живут по тому же закону, что и в городе. По тревоге собираются в отряды и действуют по раз и навсегда установленному плану, когда каждый хутор не сам за себя, а все мы вот так! — Поднимаю над головой сжатый кулак и демонстрирую толпе. — Понятно! Все вместе как один, и ежели нам по плечу будет, то ворога вообще на нашу землю не пустим…

— А ежели нет⁈ — Вновь не унимается тот же мужичище.

— Ежели силенок не хватит, то всех! — Специально обвожу рукой всю площадь. — Всех укроем за городской стеной, но не за этой, — Киваю на почерневший от времени частокол, — а за новой, за той, которую мы построим так, чтобы всем, и ныне живущим и детям их хватило места.