Глава № 27
Теперь я, кажется, понимаю, почему рефлексия никогда не была моей сильной стороной — у меня на нее просто не находилось времени, всегда что-нибудь отвлекало.
Вот и сейчас, только я окунаюсь в грустный поток, как раздается звонок. Причем настойчиво так звонят, явно намекая, что в курсе того, что я дома. Спрятав телефон опять под подушку, иду открывать.
— Дождалась! — вместо приветствия говорит Катерина и протискивается мимо меня в коридор, меняет тапки, оборачивается ко мне, демонстрирует бутылку вина, сияя улыбкой, и требует: — Теперь жажду подробностей!
Потом рассматривает меня, удивленно вскидывает брови и уже неуверенно добавляет:
— Или не жажду. Я как-то не была настроена на трагедию. Сегодня выходной — так и знай! Всем полагается отдыхать, веселиться и все такое!
— Нет никакой трагедии, — жестом приглашаю ее на кухню и иду следом. — Так… обычная проза жизни.
Мы вскрываем вино, под которое долго болтаем. Катерина то ахает, то вздыхает, то хмурится, то улыбается, то смеется, то умильно складывает ладони, и как-то моя история уже, действительно, не выглядит грустной.
А, может, это вино. Кстати, оно же помогает мне вспомнить о том, что я обещала Макару передать номер его телефона подруге. Она записывает его, но энтузиазма пообщаться уже не заметно.
— Разонравился Алладин? — уточняю я. — А как же мечта об еще одной встрече?
— Ты знаешь, — говорит Катерина, мазнув по мне взглядом, — как-то я уже не уверена в этих волшебниках.
— С чего вдруг?
— Ну… у тебя вроде бы опытный джинн, а и тот до чего нас довел! — она многозначительно кивает на почти пустую бутылку вина. — Боюсь, после выкрутасов своего юного Алладина я вообще алкоголиком стану.
— Не бойся, я тебя в такой беде одну не оставлю, — клятвенно обещаю, помахивая бокалом.
И вдруг слышу, как в дверь снова звонят.
Ну и кто бы это мог быть? Открываю и понимаю — правильно, это тот человек, который не хочет оставлять в такой беде нас обеих. А именно — моя бабушка!
— Привет, ба, — целую ее, затаив дыхание, а услышав, как на кухне что-то звенит, добавляю громче, чтобы заглушить эти звуки. — Решила перед сном прогуляться?
Она ставит на пол пузатую сумку, снимает белое пальто, переобувается в тапочки, бережно пристраивает свою красную шляпу, наверняка мысленно сетуя, что я так и не завела для этого большую коробку, и оборачивается ко мне.
— Да, Оля, — подтверждает мою догадку. — Что-то не спится мне в последнее время. Так что я и вчера здесь прогуливалась. И позавчера тоже любовалась твоими темными окнами.
— Ба… — я совершенно теряюсь, не зная, как объяснить, почему меня не было дома, но она избавляет меня от терзаний.
— Так, ладно. Расскажешь, когда посчитаешь нужным. Конечно, хотелось бы пораньше, я как-то не уверена, что мне даровали вечную жизнь… — говорит она с легкой улыбкой. — Но я так долго жду от тебя и от Ильи хороших вестей, что какое-то время ради этого еще протяну.
— Ба, — говорю я, прекрасно понимая, что она намекает на появление внуков, — честно говоря, вариант с вечной жизнью мне кажется более вероятным.
Она задорно смеется, строго машет мне пальчиком и, почуяв ускользающую добычу, стремительно направляется на кухню, крикнув мне по пути:
— Оля, захвати, пожалуйста, мою сумку!
Сумка довольно тяжелая, так что у меня возникают определенные подозрения, но я все еще надеюсь, что повезет.
— Ты что, — ворчу я, подняв эту ношу, — берешь ее с собой на прогулку, чтобы отбиваться от хулиганов?
— Мне такая наука никогда не была нужна, — отмахивается бабуля, притормозив по пути. — У меня хулиганы получали балетные туфли, надевали обтягивающее трико, становились к станку, а потом ходили по струночке, боясь шантажа.
Нет, я слышала, что бабуля перевоспитывала мальчишек, которые стояли на учете в милиции, но думала, что она беседовала с ними об искусстве, знакомила с воспитанными девочками, чтобы у них было стремление измениться, или, к примеру, как с Витькой — заставляла лепить вареники и пельмени. Н-да, похоже, мне повезло и с годами моя бабуля стала куда добрее.
Кстати, о шантаже…
В какие годы бабуля преподавала?… Хм…
— Ба, — осеняет меня, — а мой шеф, Константин Викторович… тоже жертва балета? Он поэтому взял меня на работу?
— Не держи меня за тирана, — бабуля сверкает белозубой улыбкой и деловито поправляет прическу. — Зачем мучить балет теми, у кого нет способностей? Я просто отбила его от плохой компании, взяла на поруки и пристроила в секцию бокса. Знала, что из мальчика выйдет толк.
— И много у тебя было таких воспитанников? — я немного теряюсь от новостей.
— Ну… — бабушка задумчиво накручивает белый локон на пальчик, что-то подсчитывает, а потом выдает: — Думаю, моих связей еще хватит лет на пять твоих неожиданных увольнений. Но, знаешь, я верю в Костика — он хорошо стоит на ногах, так что с ним твое мнимое проклятие не сработает.
Мне бы такую уверенность.
Бабуля торопливо вплывает на кухню, я снова подхватываю сумку, и когда заношу ее, застаю умилительную картину — бутылки нет, бокалов и след простыл, а бабуля уже моет руки и посматривает с хитринкой на Катерину, которая не успела найти предлог и сбежать, а теперь вроде как неприлично.
— Ну что, мои дорогие незамужние девушки, — бабуля оборачивается и одаривает нас с подругой лучезарной улыбкой. — Закрепим мастер-класс на тему того, как не отбиваться, а притягивать к себе противоположный, прожорливый пол!
Катерина тихонечко стонет, и я ее понимаю. Сама не хочу сейчас шевелиться. Но бабушкин тон без вопросительных интонаций, так что отказ как таковой вообще не рассматривается.
— А у меня еще есть вареники и пельмени, — все же делаю я попытку спастись.
Катерина тоже ожесточенно кивает.
— Вот и отлично! — восклицает бабуля. — Теперь у вас будут и пирожки!
Аргумент, что мы их не едим, отметается заявлением, что завтра нам двоим на работу, и будет даже лучше, если мы их кому-нибудь раздадим.
— Надеюсь, варианты, с кем поделиться, имеются? — окидывает нас строгим взглядом бабуля.
— Родителей угощу, — сдается Катерина и принимается за работу.
— Главного бухгалтера? — выдаю свою версию, потому что не представляю, как подойду с этими пирожками к Фролу.
Вернее, слишком хорошо представляю, как это будет выглядеть с его стороны.
— Ну, — тянет бабуля задумчиво, — если ты совсем не жалеешь начальницу, и хочешь, чтобы у нее активно росли не только усы…
И я понимаю, что если и смогу кого-нибудь угостить так, чтобы не во вред здоровью и без подозрений, что я набиваюсь в хозяюшки или подружки, то только двоих программистов.
Хотя и жаль.
Потому что пирожки удаются на славу — пушистые, ароматные, вкусные, и мне бы хотелось угостить ими Фрола. Мне почему-то кажется, что ему бы понравилось — когда свет приглушенный, за окнами снег, а в руках чашка кофе и сдоба.
Пока пекутся пирожки, мы болтаем, смеемся, и мне удается отгонять от себя мысли об этом мужчине. Но только я закрываю дверь за гостями, тут же несусь к телефону, всматриваюсь в экран, и…
Ничего.
Ответа нет.
Да и Фрол уже не в сети.
А может, для меня уже и вне зоны доступа?
Открываю контакты и медленно скольжу пальцем по его номеру телефона…
***
Телефон всю ночь тихо лежит под подушкой, иногда я его достаю, чтобы посмотреть — был ли еще Фрол в сети. Убеждаюсь, что был, и что для меня сообщений по-прежнему нет, и снова прячу телефон сама от себя.
Сдержалась.
Не позвонила.
Но радости нет.
Потому что я признаюсь себе: для меня эти отношения значат куда больше, чем я бы хотела.
Утром вместо джинсов я надеваю синюю юбку-карандаш и чулки. Да, можно солгать себе, что это из-за погоды — солнышко, и хочется глотнуть хоть немного весны. Но я отдаю себе отчет в том, что на улице будет по-зимнему холодно и что смена одежды вовсе не из-за этого.
Просто я знаю, чего хочу.
Я хочу, чтобы понравилось Фролу.
На работу прибегаю едва ли не первой — опять же, можно списать на то, что мороз меня игриво пощипывал. Но на самом деле это опять из-за Фрола. Я просто очень сильно хочу увидеть его.
Можно ли соскучиться за один день?
Да.
Потому что это был бесконечный день без него и бессонная ночь в обнимку с притихшим, холодным смартфоном.
Сотни раз корю себя за то, что не смолчала, а затронула тему женщины, имя которой Фрол бормотал во сне. И сотни раз с сожалением понимаю, что не смогла бы поступить по-другому.
Хочу поговорить с ним, и в то же время боюсь объяснений.
Нет, я не сломаюсь, если он скажет, что это конец, и больно от расставаний, где отношения длились гораздо дольше, мне уже было, поэтому я знаю, что с этим живут, потом переступают и вычеркивают из сердца. Просто… мне кажется, что у нас с Фролом действительно могло получиться.
Могло…
Или… все еще может?
Наверное, я так сильно боюсь предстоящей встречи и разговора, что мои мысли становятся материальны. С плохими всегда так — в них веришь гораздо сильнее, они въедаются в тебя и ты сотни раз мысленно их прокручиваешь, до тех пор, пока они не входят в твою реальность.
Фрола нет в офисе утром.
Позже он тоже не появляется.
Я закрываюсь работой, прячу за рутиной эмоции, но, видимо, они прорываются, потому что не раз ловлю на себе задумчивые взгляды начальницы. И в какой-то момент она все-таки не выдерживает, и совершает практически подвиг: встает без повода, заваривает чай сразу в двух чашках, одну ставит передо мной, украсив горкой конфет, возвращается к себе за стол и, глядя на нашу цветочную композицию на подоконнике, говорит:
— Мужчины как тараканы — то фиг найдешь, то фиг догонишь.
Заметив мой взгляд, она кивает на экран монитора.
— Только, что прочитала вконтакте, — поясняет она. — Женская мудрость.
По-моему, она лжет, и это что-то из ее личного опыта. Не знаю, как мудрость, а женская логика в этом действительно есть.
То ли чай ромашковый и впрямь успокаивает, то ли это глюкоза, которую я поглотила с конфетами, но настроение чуть улучшается, даже голова перестает побаливать и просить о таблетке.
Да и вообще, думаю я, может, зря я себя накрутила. Не похож Фрол на мужчину, который трусливо уходит без объяснений. Если он прямо обозначил, чего ждет от отношений со мной (а обычно мужчины это оставляют за скобками), то о разрыве тоже скажет в глаза.
А если нет, то тем более — зря я переживаю.
Стоит успокоиться, и я снова замечаю, что на улице солнечно, и снова дышится почти вольно, и снова находятся силы ждать. И даже на понимание других находятся силы, потому что когда ко мне, переминаясь с ноги на ногу, заглядывает менеджер Марина и просит прогуляться с ней в ювелирный, чтобы выбрать подарок для мамы, я легко соглашаюсь. Обед, погода прекрасная, развеяться не помешает.
— А почему Иру или Татьяну не позовешь? — подозрительно уточняет моя начальница.
— А они… ушли уже… — лепечет Марина, пряча глаза. — А я только сейчас придумала, какой хотела бы купить маме подарок, и… в общем…
— Оля, там холодно, — пытается отговорить меня Марья Ивановна. — Давай я тебе лучше еще чая сделаю, откроем другую коробку конфет.
— Ой, нет, спасибо, — отказываюсь с улыбкой, — я как раз и иду прогуляться, чтобы сбросить с боков ваши конфеты.
Мы выходим из кабинета, но такое ощущение, что это мне нужно выбрать подарок — Марина плетется сзади, идет словно нехотя. Когда мы проходим мимо кабинета айтишников, мне приветливо машет Артем, а второй увлеченно рассматривает монитор, не желая отвлекаться на суету не из мира железа.
Едва выходим на улицу, мороз снова пытается ущипнуть меня за коленки, и я предлагаю Марине ускорить шаг — ювелирка неподалеку, но девушка наоборот замедляется.
И всю дорогу молчит.
Можно сказать, что с ней я из всего коллектива знакома меньше всего — я и с ребятами со склада чаще общаюсь. И я знаю, что она стеснительная и сама предпочитает держаться чуть в стороне, даже от менеджеров, с которыми сидит в одном кабинете. Но тем удивительней, как она вообще решилась ко мне подойти.
— Марин, — оборачиваюсь с улыбкой, — все самое красивое разберут!
Конечно, это сомнительно — этот ювелирный просто огромный, возможно, даже самый большой, что есть у нас в городе, но хоть какие-то эмоции должны проявиться?
И они проявляются — Марина еще больше грустнеет.
А когда до двери магазина остается сделать всего несколько шагов, вообще останавливается. Мне даже приходится возвращаться за ней.
— Придумала другой подарок? — пытаюсь понять, в чем проблема.
Она понуро качает головой, давит носком сапога маленький комок снега, сопит.
— Ну тогда идем!
Я подхватываю ее под руку, и мне даже удается провести ее пару шагов, но вдруг она останавливается как вкопанная. И снова приходится отойти от двери, чтобы не мешать покупателям выходить.
— Марин, — всматриваюсь в ее бледное, несмотря на мороз, лицо, — ну что случилось? Если ты вспомнила, что у тебя не хватает денег…
— Нет! — на удивление звонко восклицает она, выдыхает громко, как будто на что-то решилась, хватает меня за руку и тараторит. — Пойдем обратно, Оль! Это все глупо, и… Ты права, я передумала! Куплю маме торт и… Пойдем, Оль! Пожалуйста!
Я немного теряюсь от этой горячности — рассеянно поворачиваю голову в сторону, глядя на огромные окна ювелирного, по которому медленно расхаживают парочки. Что-то выбирают, присматривают — смотришь, и как будто заражаешься этим ожиданием праздника, улыбками, и…
Я разворачиваюсь всем корпусом к прозрачным окнам, делаю шаг, приближаясь к ним, потому что все еще думаю, что мне показалось.
И…
— Оля, прости, — слышу рядом с собой покаянный голос Марины. — Я не хотела! Правда! Ты мне нравишься, и я не хотела! Это все Танька! Она откуда-то знала, что…
Она знала.
Я — нет.
И, несмотря на вечер в ожидании всего одного звонка, я даже не чувствовала, что может случиться что-то подобное.
Все, что угодно, только не это.
Я не знаю, не могу разобрать, что чувствую и сейчас, когда за прозрачными стеклами узнаю две фигуры — мужскую и женскую. Миру легко узнать по заметной шубке, а Фрола…
Его не узнать невозможно.
Они стоят у одного из прилавков, очень близко к окну, продавщица привычно воркует, Мира улыбается так, что ее улыбка ослепляет даже через преграду в виде стекла. Фрол внимательно смотрит на Миру.
А я смотрю даже не на него.
На него не могу.
Я смотрю на парные кольца, которые рассматривает блондинка.
Кольца, которые очень похожи на обручальные.