Глава № 26

Заманчиво было бы думать, что Фрол так устал от домогательств нашего менеджера Тани, что даже во сне просит оставить его в покое. Вот только самообман — бесполезное дело, и я слишком хорошо помню, что именно и с какой нежностью он говорил во сне другой женщине.

Он беспокоился, чтобы она не замерзла. И именно когда я его обнимала, он с сожалением сказал, что нельзя…

«Тебе нельзя»… — вот дословно.

Ей нельзя, не ему.

Нежность, забота и эти слова — все указывало на то, что он представляет рядом с собой другую женщину, которая или тяжело переносит беременность, или вообще на последнем сроке.

Ей нельзя.

Ему можно.

Возможно ли, что именно поэтому рядом с ним я? Просто временно заменяю ту, которую надо беречь.

Первый порыв — растолкать Фрола, спросить у него прямо и тут же уехать, но прислушиваюсь и понимаю, что дыхание ровное, он действительно крепко спит. А с учетом, как поздно мы легли, и каким беспокойным был его сон…

Не решаюсь будить.

Несмотря ни на что, очень хочется прикоснуться к нему, обнять, притвориться, что ничего не было, просто мне тоже что-то приснилось… И чтобы избежать этого искушения, я тихонечко поднимаюсь, закрываю дверь в комнату, принимаю прохладный душ, который не освежает, одеваюсь в свою одежду и перебираюсь на кухню.

То, что теперь халат не тянется шлейфом по полу, не приносит ожидаемой легкости. Кофе, который варю, не приносит привычного удовольствия — горчит. Даже с двумя ложками сахара, которые добавляю, чтобы убить эту горечь. Пытаюсь перебить вкус конфетами, но такое ощущение, что жую просто расплавленную фруктозу. Даже название на коробке проверяю — нет, хорошие, я такие люблю.

Выключаю свет, подсаживаюсь к окну, и бездумно наблюдаю за тем, как в воскресенье нехотя просыпается город. Всего в двух окнах загорается свет, и тут же нерешительно гаснет. Даже рассвет сначала выпускает красную полосу, а потом растягивается сизыми, светлеющими пятнами в небе.

И чем светлее становится за окном, тем я отчетливей понимаю, что нет, не верю. Не может мужчина, который так заботится о своей женщине, даже если ей временно и нельзя, открыто заводить и бросать одну любовницу и тут же заменять ее новой. Даже с учетом того, что мы договаривались о необременительных отношениях, что в этой квартире он не живет и что у него где-то за городом имеется дом, я просто не верю, и все.

Если он так оберегает женщину, что даже прикоснуться боится, чтобы не навредить, как он объяснит ей то, что его нет рядом с ней целых три дня?

Если только она не в больнице…

Предполагаю и тут же отбрасываю этот вариант, как нелепый. Если она так ему дорога, он бы все равно был рядом с ней, хотя бы раз, пусть только раз, но проведал. А он был со мной — на свидании, дома, в клубе и на работе. Неотрывно со мной. И не хотел, чтобы я уезжала.

Вроде бы все мысленно раскладывается по полочкам, все логично и правильно, если только…

Если только эта женщина не находится на лечении, например, за границей, куда при состоятельности Фрола отправить ее проблемы не составляет.

И пока она далеко…

Не хочу верить, пытаюсь изгнать эти мысли, но они как отрава медленно расползаются — к самому сердцу. Сжимают его тисками — не вырываться, душат, гонят на улицу. И я поджимаю пальцы ног, чтобы не сорваться в трусливый забег — без слов, объяснений и ненужных, жалких прощаний.

Потому что я не хочу вот так.

Я очень хочу верить мужчине, который спит сейчас в комнате. Хочу верить в то, что оговоренные условия наших с ним отношений — это единственная разделительная черта между нами.

А еще мне очень хочется стать к нему чуточку ближе, увидеть его глаза, когда он проснется, ощутить его прикосновения, когда где сон и явь разобрать еще сложно и понять, почувствовать — кого он все-таки обнимает на самом деле.

Меня.

Или ту, которая тревожила его сны.

Утренние тени согласно раскачиваются, словно одобряя мое решение, когда я направляюсь в комнату. И все уже кажется надуманным, перекрученным, отголоском моего беспокойного сна.

Крадусь тихонько, чтобы дать мужчине выспаться, застать его спящим, и позволить наконец себе то, что безумно хотелось, и вдруг…

Не сразу понимаю, что этой за звук — как тихий шорох, щелчок. Не могу разобрать, откуда он доносится, а когда определяю, застываю на месте, глядя на дверь квартиры, которая медленно открывается в полутемном пока еще коридоре. Затаив улыбку, готовлюсь предупредить Макара, чтобы был тише, не будил старшего брата, и совершенно теряюсь, когда вместо парня вижу в дверях какую-то женщину.

Я понятия не имею, кто это и как реагировать на ее появление, поэтому просто стою. Стою и молчу. Посматривая на дверь комнаты, где спит Фрол. Если бы он ждал гостей, он бы предупредил? Не знаю. С другой стороны, это точно не взломщик.

Женщина невысокая, полненькая, несуетливая. Она бросает у зеркала ключи от квартиры, снимает обувь, хорошо ориентируясь даже без освещения, а потом или услышав мое дыхание, или почувствовав, что не одна, разворачивается ко мне, всматривается и шарахается назад с громким вскриком.

— Матерь Божья! — крестится, изо всех сил вжимаясь в стену у себя за спиной. — Спаси и сохрани, заступница! Услышь меня, Пресвятая!

И в то время как у меня от удивления глаза округляются, у нее они закрываются не только ресницами, но и ладонями.

Нет, ну я бы поняла, если бы она увидела меня вчера после клуба…

— Кхм… — прочищаю горло и негромко, чтобы не напугать женщину еще больше, миролюбиво говорю: — Доброе утро.

Одна ладонь отъезжает в сторону, и на меня с сомнением смотрит один глаз, то ли проверяя, есть ли уже ощутимые последствия после молитвы, то ли пытаясь разобрать: действительно ли утро такое доброе, как я сообщаю.

Так и стоим.

Пока из комнаты не выходит Фрол и, обозрев нашу композицию, включает свет в коридоре.

— Ох… — выдыхает женщина, но не от восторга при виде мужчины в боксерах.

На него она даже не смотрит.

— Да я просто увидела, в темноте же, фигурка, волосы темные, длинные… — бормочет на выдохе женщина, не сводя с меня взгляда, и показывает руками, повторяя. — Волосы длинные…

— Да уж, понимаю, — пытаюсь разрядить обстановку, бросив быстрый взгляд на мужчину, — в этом доме это явление непривычное.

Женщина окончательно расслабляется.

— Вы простите, — кается она, — просто не ожидала. Привыкла, что здесь обычно нет никого. А тут…

Она замолкает, наконец, взглянув в сторону мужчины.

— Уж вы бы предупредили, Фрол Константинович, — мягко сетует она. — Я бы и не пришла сегодня, не помешала вам.

— Честно говоря, я забыл, по каким дням вы приходите, — усмехается он. — Доброе утро, Валентина Петровна.

— Вот теперь действительно доброе! — соглашается женщина, бросая в мою сторону одобрительный взгляд. — А то я ж говорю, темнота, привыкла, что никого, а тут гляжу, и так…

— Это Оля, — прерывает ее поток Фрол, обнимая меня за плечи, а потом зачем-то мне сообщает: — Валентина Петровна будет приходить и заниматься уборкой квартиры по четвергам и воскресеньям. Хотя… возможно, с воскресенья мы перенесем на другой день, да? Потом с вами обсудим, Валентина Петровна.

— Конечно-конечно, — охотно соглашается женщина и, кажется, с трудом удерживается от того, чтобы заговорщически подмигнуть. — Любой другой день, как вам двоим будет удобно.

Нам двоим?!

Перевожу взгляд на Фрола, а тот лишь одобрительно усмехается.

Странно, потому что… идут такие обсуждения, как будто мое мнение тоже будет учитываться. Как будто оно вообще имеет значение в вопросах, касающихся распорядка на чужой территории.

Словно заметив мою растерянность, Фрол еще крепче меня обнимает.

Я вздыхаю и прикусываю губу, чтобы удержать вопрос, вертящийся едкой юлой в моих мыслях и готовый сорваться — «А как на это посмотрит Таня?»

И только когда Валентина Петровна раздевается и уходит, чтобы начать уборку, а мы остаемся одни, я разворачиваюсь в объятиях Фрола и, холодея от липкого, неприятного страха, все-таки спрашиваю:

— Скажи, только, пожалуйста, правду… у тебя кто-то есть?

***

Он недоуменно приподнимает светлые брови, всматривается в меня, как будто я сильно изменилась, пока мы ночью не виделись.

— Что натолкнуло тебя на такие мысли? — кажется, удивляется искренне. — Валентина Петровна?

Качаю головой и натыкаюсь на выжидающий взгляд.

И как тут спросить так, чтобы не выглядело, как элементарная ревность? Я не хочу, чтобы он думал, что я после трех дней заявляю на него права, но и неизвестности больше не выдержу.

Пытаюсь сосредоточиться, но горячие ладони мужчины, которые обхватывают мое лицо, путают планы. Мелькает малодушная мысль — промолчать, оставить все так, как есть — все равно это ненадолго.

Но понимаю, что не смогу.

Не смогу прикасаться к нему, целовать его, принимать его поцелуи, делить близость и постоянно думать: а может быть, мы сейчас не вдвоем? Может быть, между нами есть третий?

— Ты плохо спал, — решаюсь на откровенность, — и называл меня другим именем. Ты думал, что с тобой рядом не я.

— Так, — он прищуривается, — дай сам догадаюсь. Если при этом я пытался столкнуть тебя с кровати, значит, мне снилась Мира.

— Ты укрывал меня одеялом, — возражаю я тихо, почему-то не желая произносить имя той женщины, не желая, чтобы оно опять прозвучало, как будто это может задеть какие-то хрупкие грани. — И очень беспокоился, что мне нельзя… что-то нельзя…

Замолкаю.

Прикусываю губу.

Слушаю гулкие удары сердца мужчины.

Терплю легкую боль от пальцев, которые вжимаются в мои плечи.

— Это сон, — с трудом разбираю немного сиплый голос мужчины. — Просто сон. А в реальности у меня только ты.

И мы выдыхаем одновременно, вжимаясь друг в друга сильнее, сплетаясь дыханием и закрепляя доверие долгим молчанием.

А где-то там, в другой комнате, за гранью наших объятий, разрываются мобильные телефоны. Телефон Фрола подвергается атаке звонками, мой — неугомонными писками вайбера.

— Кстати… — мужчина уходит в другую комнату, и я слышу, как замолкают телефоны.

Он не отвечает на вызов — просто сбрасывает, а когда появляется, я понимаю, почему задержался: на нем домашние брюки.

— Можно? — он кивает на мой телефон у себя в руке.

Неуверенно пожимаю плечами: ничего тайного нет. И даже если он откроет сообщения Толика, с моей стороны только смайлик.

Он водит по экрану пальцем, чему-то хмурится, спустя всего пару секунд возвращает мой телефон без единого комментария. И пока я кручу его в руках, стараясь не обращать внимания на писки вайбера, куда, наверняка, поступают новые композиции на фоне пустынной дороги, пыли и кактусов, Фрол обнимает меня, выпрямляет руку со своим мобильным и нажимает на кнопку.

Через секунду мой телефон получает фотографию с еще одной композицией, на этот раз довольно простой, где есть только двое. Мужчина с коварной ухмылкой — это, конечно, же, Фрол. И девушка, которая, прикусив губу, любуется им — не трудно догадаться, что я.

Несмотря на простоту и то, что ни один из нас не позировал специально, снимок получился красивым. Но настолько интимным, что хочется спрятать экран ото всех, и я так и делаю, но…

— Проверь, — предлагает мужчина, — теперь у тебя есть мой номер и идеальная заставка на телефон.

Это настолько неожиданно, что немного выбивает меня из реальности. Смутно помню, как прощаюсь с Валентиной Петровной и сажусь в машину Фрола. Несмотря на то, что время не позднее, он не хочет отпускать меня ни на маршрутке, ни на такси, говорит, что у него есть дела, и раз у него намечается свободный воскресный вечер…

С языка едва не срывается предложение: заехать ко мне домой за вещами, дать мне минутку переодеться, и снова к нему, но я оставляю его при себе. Нельзя привыкать, нельзя так быстро и так крепко привязываться к человеку, с которым скоро станет не по пути.

Вздыхаю, украдкой посматривая на Фрола, улыбаюсь, бросая взгляды на свой телефон, который радует новой заставкой. Радует, несмотря на то, что мужчина себе такую же не поставил.

И, наверное, правильно.

Это было бы слишком, навевало бы на романтичные мысли. А куда нам до них? У нас разные стороны.

И потом, мой номер у него давно был, а заставки, как он говорит, — развлечение девочек.

Понимаю, соглашаюсь, не настаиваю, прощаюсь быстро, ограничившись одним поцелуем и с видимой легкостью покидаю авто. Даю условный знак светом, когда оказываюсь в квартире, несмотря на то, что утро и эти предосторожности кажутся лишними.

Провожаю черный джип из окна и целый день борюсь с желанием позвонить, написать, потому что этого не делает Фрол.

Час…

Три часа дня…

Пять…

Желание хоть как-то связаться с Фролом кажется просто невыносимым, что я прячу телефон под подушку, а сама отвлекаюсь уборкой. И все равно каждые десять минут бегаю, чтобы проверить — не было ли звонка, вдруг не услышала?

Устав бороться с собой, сажусь на кровати, обняв подушку, и терроризирую взглядом черный экран.

А потом признаю, что жду не звонка от мужчины, а знака, что мне не показалось и, возможно, мы, действительно, стали друг другу чуточку ближе.

Но ведь этот знак могу подать я.

Сделать шаг к нему, как и он.

Откладываю подушку, беру в руки свой телефон, заставляю черный экран засветиться, ожить и сбрасываю Фролу мелодию, которая у меня с ним ассоциируется — жесткую, мужскую, в которой с помощью нот наверняка скрыта какая-то магия.

«Проверь, — пишу сообщение следом, — кажется, я нашла тебе идеальный рингтон».

Проходит час, и еще один, а ответного сообщения не поступает, хотя мое отмечается, как прочитанное.