Глава тридцать первая · Бабушка приехала

Вениамин мыл свою любимую женщину. Сам завел, раздел Лизавету и поставил в белоснежную чугунную ванну на львиных ногах. Запер дверь от любопытных глаз и предложений помощи и включил воду.

Лиза смешно прикрывалась ладошками и втягивала впалый живот под напором намыленной мочалки. Сосредоточенное лицо ее мужчины, закатанные рукава рубашки и скупые, лишенные всякого романтизма движения. Молча, как будто делал медицинский осмотр, а не банные процедуры.

— Да целая я, нигде ни царапинки, — не выдержала Лизавета такого пристального внимания, когда Веня вымыл ей голову и взялся поливать из душа, смывая пену и поглаживая по спине, как испуганного ребенка.

— Да, — невпопад ответил Вениамин, — сейчас голову посушим, потом чай пить и спать. Все хорошо. Теперь все будет хорошо.

В глаза смотрел строго, внимательно, но явно был не здесь. Как будто изучал отстранившись ее черты, сравнивал с имеющимися в голове воспоминаниями и снова возвращался по кругу.

— Что здесь было, пока я спала? Ты со мной во сне был, видел, что случилось?

— Видел. Хорошо, что только во сне. Здесь уже все кончилось. Давай выбираться. Халат надевай, а тапочки сейчас принесут нормальные.

Похоже, что информацию из этого молчуна придется тянуть не клещами, а бульдозером. Вениамин приоткрыл дверь, кивнул на босые Лизины ноги сунувшей было свой любопытный нос Ленке и снова закрыл дверь, чтоб не продуло. Сам затянул пояс на халате, надел безразмерные тапочки, подсунутые Ленкой под дверь.

На кухне было благостно. Дед балагурил, рассказывая о своих похождениях на китайской границе разомлевшей Розе Абрамовне. Пироги в красивом стеклянном блюде, скатерть, варенье в розетках, чай в чашках. Только Ленкин оскал, что подруженция цепляла на моську в самые тяжелые времена вместо улыбки, выдавал фальшивость постановки. Как дребезжащая струна на ненастроенной гитаре. Мелодия узнается, а зубы сводит.

— Жива. Здорова. Спать не хочу, зато есть хочу. Хватит уже Чехова отыгрывать. Рассказывайте, что здесь было.

— Дык. Было б чего рассказывать. Задремал я, значится, у печки, а, глядь, лечу. В чем спать собирался, считай, не при параде. Валенки, что ты надысь выкинула — между ног, как ракета баллистическая. Скорость такая, что уши закладывает. Ну я, значит, не растерялся и нашу пролетарскую затянул: «Все выше и выше и выше стремим мы полет наших птиц!» — неожиданно высоким голосом запел Акимыч, размахивая в такт пирогом.

— Дед Вась, врешь ты все. Ничего ты не пел. Орал только матерно, у меня ухо до сих пор звенит. Меня вообще муж за ноги из ванной потом тащил, как королеву красоты в придорожные кусты. Вроде из ванной выходить собралась, романтический момент устроить по супружескому долгу, а тут в руке фартук, как крыло от дельтаплана, рядом дед орет большим Петровским загибом, и ты в паутине зависла окровавленной жертвой доктора Лектора. Так себе кошмарики. Дыра эта черная — страшная, пипец. Схватила кого-то из наших за руку, и побежали по кругу. Я, Лиз, теперь, наверное, седые волосы не пинцетом буду из головы выдирать, а целиком голову красить начну. Думала, разорвет нас, не хватит народа. На тебя даже глянуть страшно было, не то, что приблизиться. Разрывало тебя этими нитками во все стороны. Я даже спрашивать не хочу, и так понятно, что твои ощущения с эпиляцией не сравнить.

— На меня даже не смотри, — проговорила Роза Абрамовна, опять потеряв свой акцент и прибаутки, — заснула в кресле, дома перед компьютером, как приличная престарелая женщина. Эта видеоконференция и вправду была скучновата, я думаю, никто не обиделся. Хорошо, что микрофон отключен был, иначе имела бы бледный вид. Я, знаете ли, бывает похрапываю.

За спиной фыркнул Вениамин. Лиза посмотрела на всю честную компанию, что пыталась держать лицо и хохмить после пережитого, вздохнула и сделала шаг к столу.

— Нам надо Ольгу, наверное, найти. Я ей, кажется, все мозги сожгла, а может еще чего хуже. Вернее не я сама. Мы повязаны с ней были, а потом вороны начали падать. Она же вместе со своей группой ворон убивала, понимаете? Сначала эти экспериментаторы инсценировали свои пропажи, а потом начали людей воровать. Накопили прорву энергии, а я все разрушила. В общем, она там овощем в лучшем случае где-то лежит. Пусть она виновата, но это не по-человечески как-то. Они, видимо, как лучше хотели. Людей там лечить, лекарство новое придумали.

Сумбурный пересказ того, что во сне было кристально ясным и абсолютно логичным, произвел крайне странный эффект на собеседников.

Вениамин сжал ладонь на Лизином плече, притянув сновидицу к своему боку, освобождая место для маневра, напрягся, как перед прыжком. Ленка открыла рот что-то сказать, но сухая лапка хозяйки дома легла на ее предплечье. Роза Абрамовна вздохнула очень по-стариковски, посмотрела сначала на племянника, а потом Лизе в глаза.

— Некого там больше спасать, деточка, хорошо, что тебя вытащили без последствий. Сгорела наша Оленька. Они с Борей в аварию попали, машина загорелась на трассе. Борис лежит в больнице, а Ольга вместе с машиной, как свечка. Дурочка, какая же она дурочка оказалась. Это я не доглядела, думала, перебесится со своими сновидцами и займется нормальной работой. Если б она только дошла до меня тогда, я бы ее отговорила. Глупая, глупая старуха.

Смотреть, как их непрошибаемая Роза начинает тихо рыдать, разрывая себе сердце, было невыносимо. Первым отреагировал дед, уронив стул. Ленка прижалась с другой стороны, как к родной бабушке. Лиза дернулась тоже, но Вениамин не спешил отпускать ее от себя. Он повернулся к тете:

— Ты не в чем не виновата. Она сама выбрала такой путь. Слышишь? Это был ее выбор и ее ответственность.

Было горько, но отчего-то легче, чем пять минут назад. Как будто большой нарыв сковырнули, и пошла кровь с гноем вперемежку, очищая рану от осколков недомолвок, ядовитого молчания и недоверия друг друга.

— Лизочка, детка. Прости старуху, что втянула тебя в этот кошмар. Я до последнего надеялась, что Ольга одумается. Так хорошо было, когда все собрались. Это я подсказала про медицинский центр. Ее большая мечта. Деньги им нашла, клиентов. Думала, что все предусмотрела. Я же профессионал, я всех вижу насквозь, а оказалось, что дальше собственного носа не смотрела. Простите меня, мои девочки.

Сквозь рыдания голос старой интриганки звучал глухо. Лизавета и половины слов не могла разобрать, а может не хотела слушать эту правду.

— Вы и про людей убитых знали? Про то, как они энергию качали, чтоб эксперимент продолжить? Как же так, Роза Абрамовна!

Рушился падая столп авторитета, на который вознесла Лиза многомудрого психиатра. Крушение основ. Опять. Кругом предательство и обман. Она доверилась этой женщине, семьей ее считала и опять теряла пол под ногами.

— Ты из меня людоеда-то не делай! — стеганул, как хлыстом злой, срывающийся рык. — Если бы хоть заподозрить могла, я бы собственными руками Ольгу придушила. Не знала я, понимаешь. Нельзя близких препарировать, нельзя! С близким кругом не работают. Я ей доверяла, как дочери.

— Ну будет вам. Поорали, душу отвели и будя. Где, говоришь, капельки у тебя стоят? Померла горемычная, значит, судьба так решила. Каково ей было бы кабачком лежать без божьего прощения. Считай, свершилось правосудие, без нас разобрались. Ты, внучек, хватит желваки катать. Сам садись да Лизку усаживай. Расскажу сейчас вам сказку хорошую. Про зайца да лисичку, рыжую сестричку. Тебе тож послушать интересно будет, вояка наш. Ишь как за Лизку впрягся, родную тетку не пожалел. Давай чашки доставай, будем чай пить, горе запивать. Пироги уж больно пышные получилися.

Дед, как бывало не раз, взял ситуацию в свои руки. Вытащил из кармана огромный клетчатый платок носовой, чтоб высморкалась его расклеившаяся зазноба. Ленке показал кулак, чтоб сидела, молчала, а сам пошел к подоконнику. Там за тюлью стояла небольшая корзинка, накрытая смутно знакомым кухонным полотенцем.

— Чаю налили? Ну, значить, сказали передать, как проснешься. Говорят, ты их больно в детстве любила, за уши не оттащишь.

Лиза с опаской заглянула под ткань. Уложенные горкой блестели пышными запеченными боками с творогом посредине ватрушки. Те самые.

— Бабушка вернулась.