Глава 8

—Как самочувствие, малышка? – разворачивая ослабшее тело.Штейн с интересом заглядывает в затуманенные глаза, подцепив ее подбородок, заправляет выбившийся локон за ушко.

—Не знаю, голова кружится, – шепчет Катя, прижимая ладони к его рисованным предплечьям.

Страсть, еще мгновение сжигавшая их обоих, испарилась, оставив после себя лишь отдаленный всплеск воды и зазывание ветра.Он отстранился первым. Его движения стали резкими, отточенными, почти механическими. Катя почувствовала внезапный холод ночного воздуха, который показался ей ледяным после его жара тела.Он поправил одежду и прежде чем закрыть визор шлема, на мгновение коснулся её припухших губ горячими пальцами. Этот жест был лишен нежности, лишь констатация факта, точка.

—Помни, Снегурка, – его голос стал глухим, отстраненным рокотом.

Катя понимала о чём он, она сама дала согласие и сейчас лишь коротко кивнула, чувствуя, как в горле встает горький ком разочарования. Её тело всё еще вибрировало, внизу живота разлилось сладкое, тягучее послевкусие их близости, но в душе разрасталась пустота. Она сама подписала этот контракт, сама шагнула в этот огонь, зная, что обожжется. Ей было до слез обидно от его внезапной отстраненности, но гордость не позволила умолять о большем.Штейн молча поднял с травы её трусики, протягивая ей. Он не торопил, но и не предлагал объятий. Придерживая за локоть, он помог надеть белье, когда ее ослабевшие ноги подкосились. Его руки были деловиты и равнодушны, словно упаковывал ценный, но уже использованный груз.

Дорога обратно казалось бесконечной лентой черного асфальта, разрезаемой единственным лучом мощной фары. Катя прижималась к его спине, но теперь между ними пролегла невидимая каменная стена. Она больше не обнимала его с той отчаянной страстью – её пальцы лишь безжизненно лежали на его талии, едва придерживая равновесие.Штейн вел байк жестко и уверенно, ни разу не обернувшись и не сбавив скорость, чтобы продлить мгновение. В реве мотора ей слышался приговор их мимолетной связи. Она чувствовала тяжесть внизу живота и тянущую боль в бедрах, как вещественное доказательство того, что все это было правдой, а не сном. Но глядя на его затылок в шлеме, она понимала и принимала – этот человек уходит из ее жизни так же стремительно, как ворвался.

Она была уверена, что никогда не увидит его лица, не услышит этот голос без искажения от шлема и не узнает, кто скрывается за легендой ночных дорог. Для нее он навсегда останется призраком, забравшим её невинность в его любимом месте.Байк притормозил за углом от её общежития, в тени, где их не могли заметить случайные прохожие.Катя медленно сползла с сиденья, ее ноги все еще подкашивались. Она протянула ему шлем, стараясь не встречаться взглядом с темным визором.

Штейн молча забрал...на момент остановил свое внимание на ее лице...

—Удачи на зачете, Снегурка, – сухо произнес, крутанув ручку газа, – говорят у вас препод, сам Черт, – не дожидаясь ответа сорвался с места.

—Не Черт...Волк, – задумчиво произнесла в след удаляющегося призрака, растворяющегося в ночных огнях города.Катя была слишком подавлена и потрясена последними событиями, чтобы обратить внимание на его брошенную фразу. Она медленно поплелась в свою маленькую комнату, возвращаясь в свою жизнь, где мирно посапывала её подруга.

***

Утро встретило Катю тяжелой головой и ноющей слабостью в теле, напоминающей о каждом движении его огромной мощи в ней.

С Жанной они вошли в аудиторию одними из последних, когда остальные сокурсники почти расселись по своим местам.

—Ну давай, пожелай мне удачи, Катюнь, она мне пригодится, – усмехнулась подруга, беззаботно надувая пузырь из жвачки.

—Удачи, подруга, – улыбнулась Катя, прибывая в полной уверенности, касаемо ожидаемого зачета. Ведь экономику она знала на пять с плюсом и равных ей, по крайней мере в этой аудитории, не было.

Дверь распахнулась ровно в двенадцать.

В зал вошел Артем Волков. Студенты зашушукались и тут же притихли в напряженном ожидании. Катя с легким, чисто эстетическим интересом рассматривала его – безупречно сидящий черный костюм, без единой складки, белый воротник рубашки плотно прилегающий к смуглой шее, тусклый блеск дорогих часов на запястье. Темные локоны убраны в идеальную укладку. И лицо жестокого искусителя, не источающего человеческую улыбку. Ни единой детали на хаос. Эдакий эталон успеха и недосягаемости.

Он начал вступление к зачету, проговаривая все правила. Его голос – четкий, с легким металлическим оттенком – заполнял пространство, заставляя аудиторию замереть. Девушки слушали его, затаив дыхание, очарованные этим образом отчужденного интеллектуала и видимо напрочь забыв про сам зачет.

—Начнем, господа, – низким голосом продолжил, подправив полы пиджака, присаживаясь в офисное кресло за своим столом, – Скворцова, вы первая, прошу, – небрежным жестом руки указывая на стул.

Катя выдохнув поспешила к преподавателю. Пока она шла к его столу, он не сводил с неё изучающего немигающего взгляда, что вызвало в ней вспышку волнения. Конечно, Она ожидала от него очередной колкости в свой адрес, ведь недавно ей удалось отличиться не с самой хорошей стороны.Присев на краешек стула, под нажимом его взгляда она с усилием расправила плечи и вытянула билет. Прочитав, она расслабленно выдохнула, победоносно вздернув носик, уверенная в полной правильности своих ответов, предвкушая очередной положительный зачет.

—Билет – 12, – вслух произнесла.

—Слушаю вас, Скворцова, – откидываясь на спинку кресла. – Расскажите мне о рыночном равновесии. Каким образом одна доминирующая сила способна диктовать свои условия остальным, создавая иллюзию выбора?Катя начала говорить, четко формулируя.

—Рыночное равновесие – это состояние, при котором объем спроса...– её голос, по началу дрогнувший, постепенно приобрел уверенность отличницы. – В условиях идеальной конкуренции...

Его мерцающие холодным блеском глаза цепко сканировали каждый вдох, взмах ресниц, движение губ Кати, от чего спина ее покрылась липкими испаринами, а пульс ускорился нервируя шаткое состояние. Она опустила глаза, погружаясь в свои ответы.

—Диктат, Скворцова? – переспросил он, и в его низком голосе проскользнула опасная вибрация. – А разве это не на благо для рынка – иметь одну сильную волю, которая избавляет остальных от хаоса выбора? Разве подчинение сильному не является самым коротким путем к стабильности?

Он смотрел в упор, пригвоздив студентку, как бабочку на булаву, без шансов на спасение. Катя впервые не могла понять смысл его вопроса, точнее допроса. Она попыталась невнятно ответить, смотря куда угодно, только не на него. Сейчас от Волкова исходила невидимая волна губительной силы и всевластия. Скальпельным взглядом он будто расщеплял тело Кати на атомы. Беспощадно. Жестко. С медлительным смакованием.

Терялась она вновь брала себя в руки. Затем следующий вопрос...

—Вы говорите о стабильности, Артем Викторович, но монополия убивает стимулы к развитию, – голос Кати окреп, она упрямо вскинула подбородок, стараясь удержаться в рамках учебной программы. – Без конкуренции рынок ....Подчинение одной воле — это путь к деградации, а не к равновесию.

Волков едва заметно сузил глаза. Его бровь изогнулась в вероятном интересе. На его ровных, пухлых губах скользнула улыбка, вызывая у Кати пробежавшую дрожь в ногах. Ступни ее машинально захлопнулись в защитной позе.

—Смелое заявление для теоретика. Тогда ответьте мне – каков механизм...Катя на мгновение замешкалась, вспоминая формулы и начала отвечать, но Волков, с присущим его спокойствием, перебил ее на середине предложения.

—А если цена – это не деньги, Скворцова? Если цена – это покорность? Как меняется кривая предложения, когда субъект готов отдать всё ради сохранения своего статуса-кво?

Волков медленно подался вперед, сокращая расстояние между ними. Его локти легли на стол, а пальцы сплелись в замок. Теперь Катя чувствовала его присутствие почти физически — от него исходило колкое, подавляющее давление и дорогой аромат его парфюма, от чего волоски на шее начали шевелиться, а горло стянуло невидимой плетью.Она на мгновение замолчала, переводя дыхание. В аудитории было так тихо, что слышно было только её голос и мерное тиканье настенных часов.

—Этого...- Катя запнулась, чувствуя, как ладони становятся влажными, а дыхание прерывистым, – Этого нет в графиках классической модели.

—Значит, ваша модель несовершенна, – отрезал он и его голос ударил по тишине аудитории. – А как насчет предельной полезности наказания? В какой момент давление становится настолько невыносимым, что объект перестает сопротивляться и начинает...получать выгоду от своего положения?

Он засыпал ее терминами. Непонятными ей вопросами. Катя пыталась строить логические цепочки, но он не давал ей закончить, подбрасывая новые, всё более сложные и абсурдные, которые не имели отношения к её билету. Она чувствовала, как щеки начинают гореть, а мысли хаотично путаться, кулаки сжиматься. Она чувствовала, как захлебывается. Он намеренно выбивал почву у нее из под ног, заставляя отличницу выглядеть беспомощной перед всем курсом.

—Ну же, Скворцова. Вы ведь так гордитесь своими знаниями. Почему вы молчите?

В аудитории повисла такая тяжелая, вакуумная тишина, что было слышно, как гудит люминесцентная лампа под потолком. Студенты, которые еще минуту назад шептались и шуршали шпаргалками, замерли, боясь даже шелохнуться.Лица, вечно улыбающихся сокурсников Стаса и Вадима, вытянулись от злорадного изумления. Стас подался вперед, облокотившись на парту, и в его глазах вспыхнул азарт стервятника, почуявшего кровь. Они переглядывались, беззвучно шевеля губами: «Смотри, он её нагибает». Для них это было лучшим зрелищем месяца — видеть, как неприступную отличницу Скворцову размазывают по стенке на глазах у всех.

Жанна сидела ни жива ни мертва. Её пальцы побелели, сжимая край тетради. Она переводила взгляд с каменного лица Волкова на бледную, дрожащую Катю, и в её глазах читался чистый ужас. Жанна не понимала, что происходит: это не был зачет, это была публичная казнь, и она видела, что подруга вот-вот сломается.

В это время Волков, деловито снял пиджак забросил на спинку кресла, возвращаясь вниманием к студентке.

—Вы ответите на мой вопрос или зачет окончен на этом? — издевательски улыбнулся.

Катя почувствовала, как последняя капля уверенности испаряется под этим безжалостным интеллектуальным обстрелом. Силы покинули ее тело, плечи поникли и она окончательно сдавшись под этим невыносимым давлением, медленно опустила глаза, с совершенно потухшим взглядом. Она больше не могла бороться с его нещадным превосходством, задумчиво, невольно переведя взгляд на его руку, лежащую на столе. Глаза перестали ее моргать, когда она заметила темные полоски тутуировок, предательски выглядывающие из-под безупречно белых манжет преподавателя. Почти не дыша она перевела взгляд на его второе запястье, где точно так же выглядывали те же темные узоры, но более открыты. Она не могла их спутать ни с какими другими, ведь еще ночью она отчаянно цеплялась за них во время своего первого оргазма.Пульс Кати подскочил так резко, что в ушах зашумело. Сердце забилось о ребра, как раненная птица.Она заставила себя поднять голову. С нескрываемым содроганием она впилась глазами в его лицо и в ту же секунду внутри неё всё оборвалось. В этих небесных глазах, которые только что ледяным холодом выжигали её уверенность, она уловила тот самый знакомый огонь. Тот же разрез, те же иссиня—черные длинные ресницы, та же космическая глубина, в которой она тонула еще ночью.Фоново он что-то говорил, но Катя не слышала, она сканировала знакомый тембр и вибрации. С каждым произнесенным словом её охватывал первобытный ужас узнавания – низкие, бархатистые, с едва уловимой хрипотцой, которые ночью шептали – «Маленькая моя...».

Это был ОН. Волков Артем Викторович и Штейн. Холодный педант в белоснежной рубашке и дерзкий зверь в черной коже сливались в одного человека.

В этот миг в Кате, что-то окончательно надламывается. Стена контроля рушится, погребая под обломками правильную девочку-отличницу. Она чувствует себя ошпаренной этим открытием, обожженной до самой глубины души правдой, которая хлещет наотмашь сильнее любого оскорбления.

Догадка пронзает сознание – он знал. Он всё это время наблюдал. А сейчас намеренно топит, методично опускает на глазах у однокурсников, упиваясь своим абсолютным превосходством.

Каждое его слово – изощренная пытка. Но за что? Зачем эта жестокая игра?

Ярость, горькая и неуправляемая закипает в груди прилежной студентки. Импульсивно, совершенно не оценивая риски и последствия, Катя дернувшись резко вскакивает со стула, который с грохотом падает на паркет, взрывая вакуумную тишину аудитории. Катя стоит, тяжело дыша, её лазурные глаза горят безумной синевой, направленные прямо в ледяное лицо, губы сжимаются в рокоте гнева.

—Сукин сын!!! – вырывается из ее груди крик отчаяния, ставя невидимую пощечину преподавателю.

В аудитории повисла такая тишина, что было слышно, как кровь стучит в висках Кати. Она стояла, вцепившись в край его стола и ее «Сукин сын» все еще звенело в воздухе.

Волков медленно, с убийственной неспешностью откинулся на спинку кресла.

Он не вздрогнул.

Он лишь поднял на неё взгляд – пустой, лишенный всяческого узнавания. Кто-то в аудитории даже ахнул. Мажоры – Стас и Вадим подались вперед, пожирая Катю взглядами, предвкушая ее окончательное падение. А Жанна в шоке прикрыла рот ладонью, изумленно хлопая наращенными ресницами.

—Значит, сукин сын, Скворцова? – сделал издевательскую паузу. – Поистине, самый смелый ответ на незнание материала. Но в академической среде за скудоумие, прикрытое аффектом, баллы не начисляются, — почти игриво склонил голову к плечу, как будто забавлялся с маленьким мышонком, попавшим в капкан.

—Вы ...вы..., – дрогнувшим голосом, почти задыхаясь от волнения, – задавали вопросы не по теме, – сжимая яростно кулачки, пытаясь держать рассыпавшийся портрет отличницы.

—Вы обвиняете меня в вопросах не по теме? – его голос прозвучал ровно. – Макроэкономика – это не набор определений из методички. Это наука о поведении субъектов в условиях жесткого дефицита ресурсов и внешнего давления. Я проверял вашу способность к системному анализу. И вы продемонстрировали полную профнепригодность.

Катя стояла ровно, но внутри нее все содрогалось, каждое слово било хлыстом. Её колотило ознобом, а перед глазами плыли темные пятна от унижения. Но только она решила сделать вновь попытку ответить в этой убийственной дуэли, он поднял руку в запрещающем жесте.

—Сейчас я говорю! – жестко бросил он, резко вставая с кресла, нависая темной тенью над беспомощной студенткой. — Ваша модель поведения – это хаос, – продолжал он препарируя её взглядом .– Вы не аргументируйте, вы истерите. Как только условия задачи вышли за рамки ваших конспектв, вы перешли на личности. Это расписка в интеллектуальном бессилии. – опустив глаза, демонстративно подправляет манжеты пряча татуировки, ведь она увидела, а именно этого он и добивался, – Зачетку на стол. Немедленно. Оценка будет соответствовать вашему...фактическому уровню.

Катя отступила, прижимая зачетную книжку к груди. В ней клокотала ярость, смешанная с невыносимой обидой и бессилием.

—Нет, – выдохнула она, – я не сдам ее вам. Вы намеренно вышли за рамки программы. Это не справедливо. Это не зачет, это издевательство!

Волков медленно убрал руки в карманы. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но глаза сузились, превращая его взгляд в змеиный.

—Программа определяет минимум для посредственностей. А в вас лишь заученная ограниченность. Покиньте аудиторию немедленно. Вы свободны от зачета, но не от ответственности за субординации. Через час в мой кабинет. И постарайтесь не усугибить свое шаткое положение. Любимова, прошу, – он с полным спокойствием взмахнул рукой, подзывая следующую студентку к зачету.

Катя схватила сумку и не видя ничего перед собой от застилающих слез, вылетела в коридор. Она чувствовала себя распятой, а в ушах все еще звенел его голос, лишенный всяческих эмоций.