Глава 36

Кира

Я просыпаюсь от недостатка кислорода и невыносимой тяжести. Рука Дениса, лежащая поперек моего тела под грудью расплющила грудную клетку. Повернувшись набок, я пытаюсь выбраться из-под нее, но, словно почуяв это, Данилов подгребает меня под себя и утыкается носом в мои волосы. Я замираю на миг, а потом, повернув голову, прижимаюсь губами к его удерживающей меня кисти.

От переизбытка чувств, что вдруг хлынули на меня лавиной, начинает свербеть в горле. В голове вспыхивают и раскручиваются с космической скоростью миллион вопросов, которые уже точно не дадут уснуть.

Что, если ему не понравилось?... Что, если он ожидал большего и теперь разочарован?... Что, если его интереса ко мне не хватит даже до конца лета?...

От страха холодеет в животе.

Я дожидаюсь, когда дыхание Данилова снова выровняется, перекатываюсь на живот и, стараясь не потревожить, вылезаю из-под руки и соскальзываю с кровати. Тут же поднимаю мое брошенное на пол белье и натягиваю футболку.

Потом, бесшумно выйдя из спальни, отправляюсь в экспедицию. Я в квартире Данилова не была ещё ни разу.

Она новая, почти необжитая и даже просторнее, чем у Артема. Обустроенная по последнему слову техники кухня сверкает чистотой, не считая чашки из-под кофе на столе, очевидно оставленной Денисом ещё утром, и упавшей на пол салфетки.

Я невольно улыбаюсь, потому что это так похоже на Данилова. Наверняка за порядок в его квартире отвечает хорошо оплачиваемый клиннинг.

Заглядываю в холодильник и, конечно, не нахожу там ничего, кроме бутилированной воды и вскрытой упаковки молока. В вертикальном шкафу пакет с тостовым хлебом, который вот — вот покроется плесенью, и пачка черного чая.

Я бы приготовила блинчики к его пробуждению, если бы было из чего. Я бы даже приготовила сырники или омлет с ветчиной. Данилов просто обломал мои намерения на корню. Говнюк.

Обойдя огромный серый диван и выглянув в окно, я направляюсь в ванную, чтобы принять душ. Чистое полотенце нахожу тут же. Шампунь и мужской гель для душа — тоже. Быстро скидываю одежду, настраиваю температуру воды и захожу в душевую кабину.

Взбив плотную пену, намыливаюсь и осторожно касаюсь себя между ног. Почти не болит, но ощущения очень странные. Там все по-прежнему и в то же время все по-новому. Я больше не девочка.

Потом промокаю кожу полотенцем, снова одеваюсь и иду на кухню, чтобы к его пробуждению хотя бы заварить чаю.

— Шесть утра, Кира... — вдруг раздается позади сонный замедленный голос Данилова, — Ты жаворонок?...

— Ага.

— О таком следует предупреждать, — бормочет, подбираясь и обнимая меня сзади.

Я замираю с бумажной пачкой в руке и наклоняю голову вперед, когда он, шумно выдохнув, снова зарывается лицом в мои волосы и по-звериному прикусывает шею сзади. От того места по плечам и спине тут же разлетаются стаи колких мурашек.

Мне нравится до одури.

— Не спится... — выдыхаю неслышно.

— Хозяйничаешь? — спрашивает, продолжая напирать и впечатываясь в меня налитым кровью членом.

— У тебя особо не похозяйничаешь, — он очень большой и крайне твердый, — Хотела приготовить тебе сырники или напечь блинов, но, в твоем холодильнике никого, кроме дохлой мышки.

— М-м-м-м... У меня есть холодильник?

— Ты не питаешься дома?

— Нет, а зачем?

— Понятно. Заварить чай?

Его ладонь, нырнув под футболку, быстро находить грудь и несдержанно, на грани грубости, ее сжимает.

— Я могу сварить кофе... У меня есть кофе — машина. Хочешь кофе?...

— Хочу.

— Эй...

Данилов разворачивает меня к себе лицо и заглядывает в глаза. Заспанный, чуть помятый, со взъерошенными волосами такой милый и сексуальный одновременно, что я начинаю мысленно пищать от восторга.

— Эй, ты меня стесняешься, что ли?

— Что?...

— Или болит? — хмурится он, — У тебя болит?...

— Нет!... Все в порядке, — заверяю, улыбаясь, — Просто я... Я просто...

— Что просто?...

— Просто я не каждый день просыпаюсь в квартире парня, с которым всего несколько часов назад лишилась девственности. Как бы... — он дергает бровями, и я продолжаю, — Как бы... весьма значимый момент для меня.

— Так для меня тоже, — говорит Данилов и выглядит при этом очень откровенным, — У меня не было до тебя девственниц... Я их вообще как огня боюсь.

— Серьезно?...

— Вполне. Ты не представляешь, через какие душевные муки я прошел, прежде чем привезти тебя сюда.

— Зачем? — склоняю голову, надеясь, что выгляжу кокеткой, — Зачем нужно было идти на такие жертвы, Денис?

— Жертвы?... — уголки его губ вздрагивают в усмешке, — Очень... очень сильно хотелось тебя.

Вот мы и подобрались к сути. Вдавив поясницу в столешницу, я держусь за нее обеими руками. Я так боюсь, что он скажет что-то, что может обломать рожки моим розовым единорогам!...

— Ты получил, что хотел, Денис... И что теперь?... Что ты теперь чувствуешь?...

— Кира...

— Блин, — подкатываю глаза, — Мне нужно знать, как распланировать лето.

— Я занимаю тебя на все лето!... — проговаривает он проникновенно, прижимаясь ко мне, — На каждый его день.

Что будет потом, когда все дни лета закончатся, и ему придет пора возвращаться в Штаты, которые я ненавижу всей душой, я думать пока себе запрещаю. Ведь остается крохотная надежда, что я сама устану от Данилова, разлюблю его и забуду уже второго сентября.

Потом смотрю в его темные глаза снизу и вверх и понимаю, что нет, нет ни единого шанса отпустить и разлюбить. Он с четырнадцати лет в моих печенках сидит, а сейчас и вовсе, после того, как стал моим первым мужчиной, как вирус заразил каждую клетку тела. Как я теперь без него?...

— Хорошо, — проговариваю шепотом, — Я втисну тебя в свое расписание.

Губы Данилова изгибает интимная, полная обещаний улыбка. Он нависает, врезаясь пахом в мой живот и, оцарапав висок утренней колючей щетиной, тихо проговаривает:

— Втисни, уж будь любезна.

Он целует меня в место около уха, прихватывает мочку и вынуждает закинуть голову. А, затем, обхватив ладонью шею, медленно проводит подушечкой большого пальца вдоль бешено бьющейся венки.

— У тебя ни единого шанса, Рокотова. Я твое основное блюдо на завтрак, обед и ужин.

— Нас быстро раскусят.

— Я готов не делать из нас тайну, — отвечает он.

— Нет!... — мотнув головой, отстраняюсь, — Давай пока никому не скажем!

— Давай, — соглашается легко, — Мне вообще похуй, Кира. Теперь уже поздно сожалеть.