13

— Когда умерла мама, мы с отцом перестали общаться. Он работал по двенадцать часов в день, возвращался уставшим, вымученно спрашивал, как у меня дела в школе, и, не дожидаясь ответа, уходил в свою комнату. Я чувствовала себя полной сиротой: вот вроде и есть родной человек, но от него веяло холодной отчуждённостью. Позже я поняла, что родственные связи ничего не значат, людей связывает не кровь, а взаимопонимание, основанное на искренности и доверии. А с отцом я никогда не была до конца откровенна — слишком много барьеров выстроилось между нами.

Я прикусываю губу и вздыхаю:

— А потом я узнала, что папа частенько заходит к нашей соседке Тамаре. Боль, обида, ненависть, злость, ярость — меня распирало от негативных чувств, и в душе я почти отреклась от отца, признала его чужаком, просто соседом, с которым я обязана жить в одном доме до поступления в университ. Тамара мне сразу не понравилась, и дело даже не в том, что после смерти матери не прошло и года. Просто Тамара из тех женщин, которые обожают исподтишка указывать на недостатки, сплетничать и обливать грязью за спиной. Она всегда фальшиво улыбается и проявляет пассивную агрессию, завуалированную под невинные замечания.

— Терпеть не могу таких людей.

— Я тоже. Но и с этим я могла бы смириться, если бы в моей жизни не появился сын Тамары. Я пару раз видела Ярика и обменивалась с ним пустыми приветственными фразами, он старше на пару лет и поначалу казался обычным задиристым мальчишкой, с которым можно найти общий язык. Но после свадьбы Ярик и Тамара поселились в нашем доме — и привычный мир пошатнулся.

Мне становится тяжело дышать, но я упорно продолжаю говорить:

— Ярик вечно меня оскорблял, причём очень по-детски, глупо и выпендрёжно: рисовал маркером усы, пока я сплю, портил личные вещи, когда меня не было дома, подкидывал какие-то нелепые записочки с угрозами, будто я не знала, кто их автор. Когда мне исполнилось четырнадцать, поведение Ярика ухудшилось. Он вдруг вообразил, что я ему нравлюсь, поэтому разбрасывался пошлыми намёками, похабно шутил и часто заходил без стука в мою комнату, надеясь застать меня за переодеванием. Один раз вломился в душ, но я не растерялась — схватила лейку, включила режим горячей воды и ошпарила его. Как он орал! Но вместо того, чтобы признать вину и больше никогда ко мне не лезть, он пожаловался мамочке. Тамара души не чает в своём сыне. Всегда его хвалит, поддерживает, в рот заглядывает, любые капризы удовлетворяет. Ярик для неё — смысл жизни. Иногда мне казалось, что замуж за отца она вышла только ради того, чтобы обеспечить сыночка. Дело в том, что Тамара работала обычным продавцом в супермаркете, а папа в то время уже был руководителем местной фирмы.

Неприятно вспоминать прошлое, но с каждой произнесённой фразой мне становится легче.

— В общем, Тамара сильно разозлилась, когда увидела покрасневшие конечности бедняжечки Ярика. Мои объяснения ей были до лампочки: подумаешь, ребёночек игрался, у него возраст такой, гормоны бушуют, а я — дикарка, которая шуток не понимает. Детине уже стукнуло шестнадцать лет, а для Тамары он всё оставался маленьким невинным сыночком. Меня никто не слушал. Даже отец отмахнулся от моих слов и принял сторону Тамарочки и несчастного Ярика, у которого никаких ожогов не было, я ведь не кипятком его облила, а горячей водой.

— Бред какой-то, — недоумевающе мотает головой Роман.

— Тогда я сбежала из дома и жила у старшеклассника несколько дней. Но пришлось возвращаться. Ярик вёл себя адекватно, видимо, понял, что со мной лучше не шутить, а то могу и сдачи дать. Его опять переклинило, когда я поступила в университет. Он-то думал, что я останусь в родном городе и буду учиться в местном колледже. А я с нетерпением ждала момента, когда вырвусь наконец из родительского дома и заживу свободно, не боясь приставаний долбанутого братца, насмешек Тамары и безразличия родного отца.

За окном сигналит машина, прерывая на мгновение мою сбивчивую речь. Сердце стучит быстрее, ладони потеют.

— Перед отъездом в общежитие Ярик завалился в мою комнату пьяный, потерявший контроль над собой. Молил не покидать его, клялся в вечной любви и обещал исполнить любой каприз. Его невнятные словоизлияния закончились беспробудным сном на полу. Утром я уехала. Сначала брат названивал, писал какие-то дурацкие сообщения, поэтому я заблокировала его номер. Домой ездила очень редко, только по субботам — Ярик подрабатывал на выходных, поэтому мы с ним почти не сталкивались. Когда всё же встречались, он театрально отворачивался и названивал своей девушке. Не знаю, что это было — дешёвая попытка вызвать у меня ревность? Так я всегда говорила, что ничего к нему не чувствую.

Роман хмурится и пододвигается ко мне.

— В прошлом году у отца возникли проблемы со здоровьем, поэтому я стала приезжать почаще. Ярик понял, что мне на него плевать, и резко изменился. Однажды он перехватил меня на кухне, когда в доме никого не было. Прижал к столу и набросился с поцелуями, а я отчаянно вырывалась. Умудрилась каким-то чудом вмазать ему коленом по яйцам. Он заорал и упал на пол, держась руками за пах, а я схватила вещи и уехала обратно, в общагу. Как раз в тот день мы с тобой встретились, — объясняю Роману. — Тогда, в пабе, я была безумно злая. Посеяла где-то ключи и кошелёк, выслушала по телефону вопли Тамары, которая переживала за репродуктивную функцию своего ребёночка, а потом припёрлась на встречу, где знала только Ксюху. И ты начал выпендриваться, называя меня блондиночкой и нагло улыбаясь, напомнил своим поведением Ярика, вот поэтому я и вылила пиво тебе на голову. Но извиняться не буду, ты тогда заслужил.

— Согласен, — кивает Роман. — Но я рад, что узнал истинную причину твоего плохого настроения в тот вечер. После этого ты перестала ездить домой?

— Да, не показывалась там несколько месяцев. Но день рождения отца пропустить не решилась. В октябре я была дома последний раз. Мы всей недружной семьёй отметили праздник в дорогом ресторане, ничто не предвещало беды. Ночью Ярик зажал меня в коридоре, снова шептал про безумную любовь и сказал, что поверит в моё безразличие только тогда, когда у меня появится парень. А пока он уверен, что я в него давно влюблена, но специально притворяюсь недоступной тёлочкой, набивая тем самым себе цену.

— Поэтому ты хочешь, чтобы я познакомился с твоей семьёй, если ты выиграешь спор?

— Да, может, до Ярика наконец дойдёт, что между нами никогда ничего не будет.

— Ошибаешься. Если он так давно на тебе зациклен, то наличие парня ничего не изменит. С его проблемой к психотерапевту надо, это ненормально.

— В этой ситуации именно я выгляжу ненормальной в глазах мачехи и отца, — горько вздыхаю, набираясь смелости перед финальной частью рассказа. — В тот вечер Ярик ушёл, оставив меня в покое. На следующий день отец уехал куда-то по работе, Тамара пошла в магазин. В мою комнату ворвался Ярик, сказал, что устал ждать и что мне пора перестать выделываться. Навалился своей тушей, целовал, а я кусалась, кричала, но он заламывал мне руки, лапал, мял грудь, порвал футболку. Помню вкус крови во рту и ощущение собственной никчёмности. Ярик бормотал о том, какая я сладкая и как сильно он меня хочет, проталкивал руку в джинсы, зажимал рот, чтобы я не кричала. Для него моё сопротивление было игрой, по типу: если женщина говорит “нет”, это значит “да”, только завуалированное. Мне было противно, мерзко, страшно.

Судорожно втягиваю воздух и продолжаю:

— На секунду мелькнула ужасная мысль: а может, стоит вытерпеть всё это, и тогда он точно от меня отстанет, получив своё. Это какой-то момент выбора: то ли смириться с гадкой реальностью, то ли бороться до конца, не утратив гордости и веры в себя. Я выбрала второй вариант. Нащупала рукой ножницы, лежащие на комоде. Ярик как раз стаскивал с себя джинсы и впивался зубами в мою шею. Не раздумывая, я вонзила ножницы ему в плечо. Он застыл, посмотрел ошалелыми дурными глазами — и заорал. Тогда и входная дверь хлопнула, пришла с продуктами Тамара. Ярик скулил, кривился от боли, из его плеча текла тонкая струйка крови. Ярик скатился на пол, в комнату вбежала мачеха, заголосила, как ненормальная, принялась рыдать и проклинать меня. В этом дурдоме я оставалась самой здравомыслящей: вызвала скорую, нашла какую-то ткань и кинула её Тамаре, чтобы она перевязала плечо сыночка.

Я обнимаю себя руками и дрожу, вспоминая события того дня. Слёз нет — только ком в горле и дикое желание рассказать всё до конца, выплеснуть наружу всё дурное и страшное, застывшее в моей душе.

— Тамара с Яриком уехали в больницу, а я начала собирать вещи, которые ещё оставались в доме. В основном это были старые школьные тетрадки, подростковая одежда и милые безделушки. Я тупо уставилась на свою комнату, запоминая её, прощаясь с прошлым. Тогда в дом вернулось всё семейство: Ярику наложили пару швов, он чувствовал себя вполне нормально. Понятно, что тупыми ножницами я бы не смогла серьёзно его ранить. Но мачеха всё равно отвела сыночка в другую комнату, подальше от меня. Затем начался кошмар: оказывается, в случившемся была только моя вина. Бедный мальчик любит меня до потери контроля, а я такая-сякая, расхаживаю в коротких шортах и провоцирую Ярика на похабные мысли. Он мужик, у него природа такая, могла бы и дать, ничего бы со мной не случилось. Именно так выразилась Тамара. Отец не возражал, молча слушал её обвинения.

Я не замечаю, как оказываюсь прижатой к груди Романа: его руки крепко обнимают меня, и я благодарно всхлипываю, заканчивая свой рассказ:

— Никто не поверил в то, что Ярик чуть меня не изнасиловал. Подумаешь, приставал, джинсы стаскивал, оттрахать собирался — это всё от большой любви, я просто неправильно поняла. Да и вообще он меня столько лет боготворил, неужели не могла уступить пареньку. Сама же виновата: трясла перед ним сиськами в обтягивающей одежде, игриво улыбалась, намекая на секс, но к своему телу не подпускала. А Ярик поддался искушению, с каждым может случиться. Это не повод втыкать в него ножницы, даже в целях самозащиты. Ой, будто я ни перед кем ноги не раздвигала до этого — недотрога велика нашлась, знаем мы таких, — перечисляю всё, что говорила Тамара. — После этих слов, видя отчуждённость отца, его немое согласие с мачехой, я сдержанно попрощалась с родственниками — и ушла. С тех пор не ездила домой. Даже не знаю, рискну ли когда-то. Ты правильно сказал: Ярика не остановит фиктивный парень. И самое страшное — я не скучаю по дому. Только по отцу немного. Может, пора наконец забыть о нём, раз он забыл обо мне ещё десять лет назад.

— Твой отец не достоин тебя, — полным презрения голосом произносит Роман. — Ты цепляешься за традиции, за то, как нужно поступать, как того требует общество. Ася, пора стать эгоисткой и делать только то, что хочешь. Нельзя ездить к семейке, которая посчитала тебя виноватой в неудавшемся изнасиловании. Что это вообще за бред? Какой-то придурок распускает руки, а обвиняют в этом жертву? Нормальный мужчина всегда сдержит свои потребности, и честно, я не понимаю, как женщины могут оправдывать подобное поведение, как твой отец спокойно отнёсся к тому, что над его дочерью издевались. Подумаешь, ножницами поцарапала, этот Ярик ещё легко отделался. За такое в тюрьму сажают.

Я смотрю в горящие ненавистью глаза Романа. Вот, значит, каково это, когда тебя понимают, поддерживают, а не стараются найти в твоём поведении что-то неуместное, порочное, дурное.

— Прости, я говорю жестокие вещи, зато правдивые, — сдержанно произносит Роман, хотя на его лице выступают желваки. — Надеюсь, ты не вздумала винить себя в произошедшем?

— Нет, я понимаю, что поступку Ярика нет оправдания. Но всё равно не могу понять, почему его сторону принял даже отец. Я ведь его родная дочь, — мой голос срывается и дрожит нервным аккордом.

— Считай это дурным проявлением мужской солидарности. Так проще: поддержать представителя своего пола, обвинив во всём женщину. Может быть, твоему отцу было наплевать на сложившуюся ситуацию, а возможно, он из тех людей, кто склонен обвинять жертву в изнасиловании и спихивать всё на выдуманные мужские инстинкты. Ты вообще не должна об этом думать. Некоторые поступки людей настолько мудацкие, что их не понять нормальному человеку.

— Умом я это осознаю, но всё равно иногда прокручиваю в голове прошлое, анализирую, раскладываю по полочкам — и потом мне снятся кошмары. Редко, но метко. Просыпаюсь в холодном поту: во сне я не нахожу спасительных ножниц….

Я тянусь к Роману, обвиваю его шею — мы медленно опускаемся на кровать, объятия не размыкаются. Я дышу ему в плечо, провожу руками по мускулистой спине, а его ладони сжимают мою талию, губы шепчут какие-то слова утешения. Мы соприкасаемся всеми частями тела: руками, грудью, бёдрами и ногами, но в этом единении нет ничего пошлого или эротического — два одиноких человека нашли друг друга и хотя бы на физическом уровне, пусть и не полностью, но соединились, растворились, исчезли в обоюдной ласке. В этот момент я действительно не чувствую желания, только нежность и благодарность.

— Сегодня ты увидишь исключительно счастливые сны, я буду рядом, оберегать тебя, — слышу сквозь гул в ушах. Тепло разливается по телу.

— Спасибо, — бормочу я. — Ты сказал то, что я хотела услышать.

Глаза пекут от пролитых ранее слёз, от сухости и недосыпа минувших дней. Тело Романа, прижатое ко мне, такое горячее и родное, я впитываю каждую секунду, проведённую в его объятиях, вдыхаю знакомый аромат одеколона, горю и парю над землёй. В какой-то момент веки тяжелеют, и Роман, словно чувствуя моё состояние, выключает свет. Комната погружается в абсолютную темноту: жалюзи на окнах закрыты, поэтому отблеск от луны или фонарей не проникает в помещение. Кажется, я прикасаюсь губами к шее Романа — и проваливаюсь в тягучий сон.

Последнее, что я помню — ласковый, трепетный поцелуй, застывший на моих разгорячённых губах. А может, мне он только снится. Кто знает, связь с реальностью безумно хрупкая и ненадёжная.