12

Надо же было такое сморозить! После пережитого стресса я плохо контролирую слова и эмоции, поэтому совершенно некстати вспоминаю событие, из-за которого мне до сих пор снятся кошмары.

Закрываю глаза и прислоняюсь лбом к холодному стеклу. Не знаю, решусь ли рассказать уродливую правду о сводном брате и о том, почему я несколько месяцев не навещаю родственников. Боюсь прикоснуться к засохшей ране, случайно расковырять её — тогда она вновь будет кровоточить и болеть. Не слишком ли много переживаний для одного вечера?

Ловлю на себе тревожный взгляд Романа и невольно ёжусь: не хочу отдаляться от него, но и опасаюсь подпустить ближе. Хотя зачем лишний раз себя накручивать? Приедем к нему домой, выпьем крепкий кофе — а там видно будет. Я часто руководствуюсь эмоциями, так надо ли включать разум в этот сумасшедший день?

Оказавшись в квартире Романа, я первым делом бегу в ванную, чтобы умыться и провести расчёской по нещадно спутанным волосам. Выгляжу, конечно, кошмарно: глаза покрасневшие и какие-то испуганные, лицо бледное, слегка осунувшееся, светлые пряди висят унылыми паклями. Наверное, правильнее было бы лечь в кровать, но вот спать совсем не хочется — и тошно от одного осознания, что меня ждёт одинокая постель, в которой я буду ворочаться, тосковать и тупо пялиться в потолок до тех пор, пока не наступит рассвет.

Выхожу из ванной, вдыхаю аромат свежесваренного кофе и невольно улыбаюсь: эх, если бы Роман всегда так за мной ухаживал! На кухне его нет, видимо, пошёл переодеться. Воображение рисует неприличную картину: полуголый Роман, выбирающий одежду в глубинах шкафа. Наверное, он очень красив без привычной рубашки.

Улыбаюсь собственным мыслям, с ногами усаживаюсь на стул и беру в руки горячую кружку. От неё пахнет не только кофе.

— А что за напиток ты приготовил? — громко вопрошаю — авось, он услышит меня из соседней комнаты.

— Ирландский кофе, — Роман появляется в дверях, одетый в тёмно-синюю обычную футболку. — Просто добавил виски, тебе не помешает.

Я пробую кофе — в голову тут же ударяет алкоголь, по телу проносится горячая волна, а на губах застывает приятная сладость. Делаю ещё несколько глотков. На меня наваливается блаженная истома.

— Спасибо, очень вкусно и алкогольно, — улыбаюсь я.

А потом защитный слой разрушается, словно карточный домик: одно неосторожное движение — и вся шелуха падает на пол, обнажая внутренности и рассекречивая душу. Из моих глаз брызжут слёзы, громкие всхлипы вырываются на свободу, а тело трясётся. Роман осторожно освобождает кружку из моих рук, подвигает стул поближе и обнимает меня так крепко и нежно, что я на мгновение перестаю дышать. Уткнувшись в его грудь, я сбивчиво бормочу:

— А если бы мы прошли мимо того мужчины? Он лежал там долго, жена говорила, что он сильно задерживался. Неужели никто не заметил, что человеку плохо? Все думали, что он алкаш? А разве есть люди, которых можно спасать и люди, на которых стоит забить? Я не понимаю: даже женщина по телефону не хотела скорую отправлять, пока не поверила, что у мужчины инсульт, а не алкогольное отравление, например. А если бы мы тоже прошли мимо? Это так страшно. Я ни разу не делала искусственное дыхание и никогда не была внутри машины скорой помощи. Понимаю, что безразличие правит миром, но сама так не могу. Этот мужчина, Олег, жив благодаря нам.

— Он жив благодаря тебе, — спокойно заявляет Роман. — Я бы прошёл мимо, даже не посмотрев в ту сторону. Решил бы, что очередной алкаш перебрал с водкой или бомж устроил себе ночлег под лавочкой. Ты прекрасная девушка, Ася, тонко чувствующая, искренняя, бесстрашная. Я не встречал таких, как ты.

Он обхватывает моё лицо руками, большими пальцами стирает слёзы, а я только и могу, что смотреть в его глубокие глаза и нелепо шмыгать носом. Истерика закончилась, и мне даже жаль, что слёз больше нет — так бы и ощущала тепло его ладоней на своих щеках. Но Роман убирает руки, склоняет голову и прижимается своим лбом к моему. Такое интимное, до боли нежное действие отзывается во мне взрывной волной, затрагивающей всё тело, от кончиков пальцев до макушки. В груди печёт, пузырится и закипает доселе неизведанное чувство. Всего кажется слишком много и одновременно слишком мало.

Захлёбываюсь острыми эмоциями и первой ускользаю: тянусь за чашкой остывшего кофе, залпом допиваю горько-сладкую жидкость. Надо бы скрыться в спальне да попытаться заснуть, но я не в состоянии уйти. Всё моё естество вопит: Роман, давай посидим ещё пару минут, полчаса, час — не важно, просто вместе, рядом, глаза в глаза, рука в руке, одно дыхание на двоих и пустота за окном, которая больше не ужасает, потому что рядом есть ты.

Я жду с замиранием сердца, когда он уйдёт. Но сама не могу отказаться от нашей мучительной близости: слышу его дыхание рядом, вижу его руку, сжимающую бутылку с водой, и в который раз не сдерживаюсь: прикасаюсь к его запястью, веду подушечками пальцев вниз, до костяшек, и обратно — до круглой родинки на том месте, где можно легко надавить и почувствовать биение пульса. Но этого я, конечно, не делаю: и так знаю, что он взволнован не меньше меня.

— Тебе нужно отдохнуть, — хрипло выдыхает Роман. — Уже поздно.

— Не хочу оставаться одна, — вырываются отчаянные слова из моих пересохших губ.

Роман улыбается, но глаза его серьёзны:

— Иди. Я скоро буду.

Он скрывается в ванной, а я, не до конца осознавая смысл его слов, мчусь в спальню и падаю на кровать. Врубаю настенный светильник, чтобы не сойти с ума в полной темноте. Мы будем ночевать в одной комнате? Я правильно поняла? Надеюсь, мне не показалось.

Через несколько минут в комнату входит Роман: он разглядывает меня, свернувшуюся клубочком на правой стороне кровати, а потом ложится рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Молчание затягивается, я бесстыдно изучаю его мужественное лицо, мысленно фотографирую широкие чёрные брови, длинные ресницы, лучики света в потемневших глазах, чувственный изгиб губ и волевой подбородок, покрытый лёгкой щетиной. Волосы Романа влажные после душа, на его горле замечаю несколько мелких капель, стекающих вниз, под ворот футболки. Шумно сглатываю и возвращаюсь к его глазам.

— Я не страдаю от одиночества, просто сегодня день такой, — начинаю бормотать, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Ещё пару минут тишины — и мои руки станут жить своей жизнью.

— Ася, не нужно оправдываться, — сдвигает брови Роман. — Я не считаю тебя капризной девчонкой, которая мается дурью из-за пустяков. Случай с этим мужчиной повлиял и на меня. Одно дело — знать, что люди умирают каждый день и ты не в силах это изменить, совсем другое — слышать, как останавливается сердце человека, и понимать: в эту секунду чужая жизнь находится в твоих руках. Мне было страшно, — понизив голос, признаётся он.

— Мне тоже было страшно, безумно страшно. Спасибо за понимание. И за честность.

— Всегда пожалуйста, — по-доброму ёрничает Роман. В его глазах я вижу любопытство, он пристально смотрит на меня, как бы сомневаясь в своих действиях. А потом всё же спрашивает: — Что произошло между тобой и сводным братом?

Тело немеет, в голове — ватная пустота, я облизываю губы и стараюсь побороть страх, сковывающий грудную клетку. Разумом понимаю, что бояться нечего, но руки всё равно дрожат. Прячу их под подушку.

— Ты опоздал, вечер откровений был седьмого января, — неумело отшучиваюсь.

— Сегодня мы тоже предельно откровенны друг с другом. И я по себе знаю, что человеку становится легче, когда он выговорится, — вспоминает Роман мои слова. — Но если это запретная тема, так и скажи. Не буду же я допрос устраивать.

— Я расскажу, — мой голос приглушенный, с нервными интонациями. — Только предупреждаю: история не очень красивая.

Я сажусь, опираясь о спинку кровати, руками обхватываю колени и, подавив трусливое желание сбежать через балкон, впервые кому-то рассказываю о непростых отношениях со сводным братом.