36

В квартире Романа я сразу же скрываюсь в ванной, осматриваю своё измождённое лицо, недовольно морщусь. Ничего, всё пройдёт. Боль рано или поздно исчезнет, нужно немного подождать.

На кухне Рома заваривает кофе. Я приближаюсь к подоконнику, запрыгиваю на него и снимаю с себя футболку, потом тяну вниз язычок молнии и стаскиваю джинсы. Остаюсь в кружевных стрингах, когда Рома оборачивается и удивлённо смотрит на меня.

Цепляю пальцами шёлковую ткань и освобождаюсь от белья. Как в прострации, я развожу ноги, чтобы Рома видел меня всю: бесстыдную, раскрепощённую, влажную. Я нуждаюсь в нём, хочу забыться и забыть, а секс кажется единственно верным вариантом.

— Ась, сейчас не время, — как можно мягче говорит он.

— Я хочу забыть, Ром. Пожалуйста, не отталкивай меня, — со всхлипом произношу я.

Рома долгую секунду смотрит на меня, сомневается, но всё же подходит и яростно целует. Мне не нужен разогрев, я хочу получить своё. Нащупываю квадратик в заднем кармане, потом снимаю с него брюки, продолжая отвечать на безумный поцелуй. Отстраняюсь, чтобы надеть презерватив, прижимаюсь к Роману теснее и обвиваю ногами его талию.

Он врывается одним мощным толчком Вскрикиваю, вонзаю ногти ему в спину и прикусываю кожу на плече. Рома двигается слишком аккуратно, размеренно, а мне это совсем не нужно.

— Сильнее, — требую. — Хочу жёстко.

Он усиливает толчки, сминает мои губы своими, жадно исследует рот. Кухню заполняют бесстыдные шлепки от сталкивания наших потных тел.

— Ещё, — прошу я.

Спина прижата к холодной поверхности окна, рука цепляется за край подоконника, ноги сводит судорогой от неудобной позы. Но это всё мелочи — тело пронзает острейшее удовольствие, с каждым движением оно только усиливается.

Роман выполняет мою просьбу, вбивается сильно и грубо, но вновь не переходит невидимую грань — ни на секунду не делает мне больно или неприятно. Владеет собой даже в такой ситуации.

Впиваюсь ногтями в его спину, царапаю кожу до крови, испытывая какое-то дикое всепоглощающее наслаждение. Тело одолевают разряды тока — и меня накрывает сокрушительным оргазмом. Я теряю связь с реальностью, растворяюсь во времени и пространстве, меня лихорадит в финальных конвульсиях, которые всё никак не прекращаются.

Дышу ртом, с огромным трудом поднимаю руку — кажется, она весит килограммов десять — и запускаю пальцы во влажные волосы Романа.

Наступает умиротворение. Сердце больше не болит, в голове не вспыхивают жалкие вопросы, я качаюсь на волнах спокойствия. Глажу спину Романа, нежно целую его висок, лоб, переносицу. Он выходит из меня, но объятий не разрывает. Вздыхаю, не хочу, чтобы наш контакт разрывался.

Рома смотрит на меня с немым вопросом. Он какой-то потерянный, ошеломлённый. На задворках сознания вспыхивает мысль: я эгоистично воспользовалась его телом, чтобы заглушить душевную боль. Пусть так. Это лучше истеричных рыданий и бесполезных слов утешения.

— Спасибо, — шепчу. — Теперь я чувствую себя прекрасно.

— Ты уверена? — недоверчиво переспрашивает Роман.

— Да. Моего отца больше нет. Я его отпустила. Прошу — давай никогда не говорить о моей семье. Я и так слишком долго цеплялась за прошлое.

— Похоронить воспоминания — не выход из ситуации. Ты должна принять и пережить боль, а не отгораживаться от неё.

— Ром, позволь мне совершать свои ошибки. Если я хочу забыть, значит, в данный момент мне так легче. Выполни мою просьбу — не вспоминай о том, что случилось сегодня, не заикайся об отце и мачехе. Я обязательно приму боль, когда буду к ней готова.

В его глазах читаю сомнение. Чтобы не портить момент лишними словами, дотрагиваюсь пальцами до его сомкнутых губ, тянусь и крепко целую. Спустя несколько бесконечных минут я спрыгиваю с подоконника, разминаю затёкшие ноги и невольно вздрагиваю, замечая исцарапанную спину Романа. Да уж, я не умею себя контролировать.

— Тебе не больно? — подхожу к нему и провожу ладонями вдоль тонких красных полос.

— Нет, — глухо отвечает Рома, не поворачиваясь ко мне.

И я должна отойти, не трогать его сейчас — он ведь не просто так отгородился. Но удержаться не могу. Делаю несколько шагов вперёд, становясь лицом к Роману. Кладу руки на широкие плечи, пытаюсь заглянуть в глаза, чтобы понять его эмоции. Касаюсь его подбородка, щёку и тихо говорю:

— Прости, что вынудила тебя на всё это. На поездку, на знакомство с родственниками, на грубый секс, от которого ты хотел отказаться. Я слишком сконцентрировалась на себе.

— Ась, не в этом дело, — он смотрит на меня беззащитным взглядом. В потемневшей глубине я вижу сожаление, тревогу, теплоту. — С тобой всё не так: не получается быть жёстким и эгоистичным, секс не кажется тупым физиологическим процессом. И это нервирует. Я два года жил без ярких эмоций, а потом согласился на твой дурацкий спор. И теперь не могу перестать чувствовать.

— Разве это плохо?

— Для человека, который решил больше никогда в жизни не чувствовать, — да, плохо.

— Это же трусость, Ром. Позволь себе жить.

— Я боюсь причинить тебе боль, — вдруг вырываются странные слова из его губ. — Наташа умерла из-за того, что я не понял её, оскорбил, намеренно сделал больно. Данька и мама больше года мучались из-за моей слабости. Теперь ты. Ась, я не хочу, чтобы ты страдала рядом со мной.

— Стой! Ну что за бред? — вскидываю голову и возмущённо заглядываю в его зелёные глаза. — Люди каждый день причиняют друг другу боль, намеренно или нет — не важно. Но когда любишь — многое прощаешь. С Даниилом и с мамой у тебя теперь хорошие отношения, они никогда не вспомнят прошлое, в котором ты был мудаком. О Наташе ничего говорить не буду, я её не знала. А по поводу меня ты ошибаешься: Ром, мне хорошо рядом с тобой. Я никогда не чувствовала себя настолько счастливой. Ты понял и принял меня, поддержал, съездил в родной город и навалял Ярику. Боже, я навсегда запомню, как братишка корчится от боли и почти рыдает. Ты отомстил за меня, хотя я ничего не просила. Я прекрасно знаю, что через неделю мы расстанемся. И в этом опять же не будет твоей вины — ты обо всём заранее предупредил, это я сама согласилась на подобный вид отношений: без обещаний и обязательств. Всё будет хорошо, я сильная. Выбрось уже страхи из головы и дыши свободно.

— Мне будет сложно тебя отпустить, — еле слышно признаётся он.

Хочу прошептать: "Так не отпускай". Но вместо этого накрываю его губы своими. Мы целуемся мягко, неторопливо. Наслаждаюсь его вкусом: провожу языком по нижней губе, слегка оттягиваю её, отпускаю, затем проникаю чуть глубже, но быстро отстраняюсь и легонько целую в самый уголок рта.

— Что чувствуешь, когда бьёшь человека? — внезапно вспоминаю, что на мне нет одежды и оглядываю комнату в поисках футболки.

Рядом на полу валяется рубашка Ромы. Не задумываясь, надеваю её, застёгиваю на три пуговицы. Натягиваю воротник на нос и вдыхаю любимый запах своего мужчины: кедр, бергамот и зелёные яблоки. Жмурюсь, совершенно забыв о заданном вопросе. Когда открываю глаза, вижу перед собой странно улыбающегося Романа.

— Тебе идёт, — его взгляд лучится каким-то особенным блеском. От него мурашки ползут по коже, а сердце словно обнимают и согревают изнутри.

— Это я тонко намекаю, чтобы ты ходил по квартире с голым торсом, — смущаюсь от его мужского пронзительного взгляда, шучу по привычке, боясь неправильно истолковать поведение Романа.

— Хорошо, — с ухмылкой кивает он. Выливает остывший кофе и заваривает новый. — Когда бьёшь человека, чаще всего испытываешь презрение к самому себе. Что опустился до примитивных пацанских разборок, а не смог решить проблему более цивилизованным способом. Проще говоря — поддался эмоциям, когда нужно включить мозги. Но бывают случаи, когда без физического насилия не обойтись. Как сегодня, с Яриком. С такими ничтожествами бессмысленно разговаривать, они понимают только силу кулака.

Я подхожу к Роме, беру его правую руку и замечаю на костяшках недавние следы драки. Осторожно прикасаюсь губами к каждой ссадине, мечтая впитать его боль, залечить раны и развеять любые сомнения. Рома шумно втягивает воздух, закрывает глаза и опускает голову на моё плечо. Ерошу его волосы, обнимаю как можно крепче, слушаю, как за окном воет январский ветер.

— Не хочешь что-нибудь приготовить? — обхватываю ладонями чашку с кофе и лукаво улыбаюсь. — Как раз узнаю, насколько ты хорош в стряпне. Должен же ты хоть в чём-то быть посредственным.

— Вызов принят, — почему-то смеётся Роман.

Через час я ем самую вкусную в мире домашнюю пиццу.