35

— Ну чего ты застыла, сестрёнка. Не хочешь обнять своего брата? — с издёвкой вопрошает Ярик.

Меня начинает колотить нервная дрожь. Кожа покрывается колючими мурашками, в глазах темнеет от жгучей ненависти.

— Моя девушка не обнимается с кем попало, — доносится до моего сознания твёрдый голос Романа. Я не одна. Он — моя вселенная, и я должна вынырнуть из липкой гнетущей пучины, в которую окунулась при виде Ярика. Ненависть — ужасное чувство, не хочу его испытывать.

— А ты ещё кто такой? — вмиг ощетинивается братец.

— Роман, парень Аси.

— И долго вы вместе? — недоверчиво вскидывает брови Ярик.

— А это имеет значение? Настоящие чувства не измеряются временными отрезками.

Ярик теряется. Ну что за ничтожество — кучу фраз можно придумать, чтобы достойно выйти из патовой ситуации. Но нет, братец никогда не отличался большим умом.

— Дети, Роман, давайте садиться за стол, — слышу жалкий клич мачехи. Она пришла в себя и вновь нацепила маску благодушия.

— Мы сейчас, — Рома хватает меня за запястье и тянет в коридор. Прижимает к стенке, долго смотрит в глаза: — Мы можем уйти в любой момент, Ась. Только скажи.

Я грустно улыбаюсь. Проделать такой путь и не поговорить с отцом? Ну уж нет, так просто я не сдамся. Дотрагиваюсь пальцами до морщинки между бровей Романа, пытаюсь разгладить её. Не получается.

— Мачеха всегда была такой. Отец раньше не молчал постоянно, но, видимо, за прошедшие месяцы многое изменилось.

— Как ты вообще выжила в такой обстановке?

— Знала, что рано или поздно уеду в другой город и начну новую жизнь.

— Ты выдержишь этот фарс?

— Да. Я ещё не готова уйти.

Возвращаемся на кухню и садимся за стол. Машинально накладываю на тарелку какую-то еду, прошу Романа налить мне полный бокал вина.

— Асенька, может, не стоит так много спиртного употреблять? — хлопает в ладоши мачеха, разочарованно качает головой. — Женский алкоголизм не лечится. И не смотри так: я тебе добра желаю. Вот парень твой совсем не пьёт, молодец.

— В такой душной атмосфере грех не выпить, — пожимаю плечами и поворачиваюсь к отцу: — Пап, расскажи, как твои дела? Почему ты всё время молчишь?

— Ой, у Пети всё отлично. Недавно к доктору ходил, ему посоветовали спортом заниматься, вот мы и переделали бесполезную бильярдную в тренажёрный зал, — тут же отзывается мачеха.

— Я отца спросила, а не вас, Тамара, — говорю резко, лишь бы она от меня отстала.

Вглядываюсь в отца: склонил голову, молчит, елозит вилкой по пустой тарелке.

— Асенька, перестань так себя вести, — возмущается Тамара.

— Пап, почему ты избавился от бильярдной? Это же было твоё любимое место, твоя отдушина.

— Тамарочка правду говорит, тренажёрный зал намного полезнее глупого размахивания кием, — глухо отвечает отец.

— Это не твои слова, а Тамары, — трясу головой, пытаясь осознать реальность. — Папа, что с тобой случилось? Зачем ты меня позвал?

— Хотел наладить с тобой отношения, доченька. Соскучился.

— Но позволяешь своей жене унижать меня?

— Тамарочка тебе только добра желает.

— Ты ещё скажи, что Ярик мне только добра желает!

— Ярик оступился, с кем не бывает, — убивает меня словами отец. — Ася, ты моя дочь, я очень тебя люблю. Но ты так и не привыкла к тому, что у меня есть другая семья. Зачем ты вновь оскорбляешь Тамару и Ярика?

— Я оскорбляю? А то, что мачеха всегда меня оскорбляла — это нормально? И сводный брат, который несколько раз пытался меня изнасиловать — это дело житейское, Асенька потерпит? — я встаю из-за стола и гневно смотрю на отца. Ожидаю хоть какой-то живой реакции. Но он отводит взгляд.

— Никто не пытался тебя изнасиловать! — вспыхивает Тамара, её лицо покрывается красными пятнами. — В каком свете ты выставляешь себя перед нашим гостем? Разве можно выносить сор из избы? Ася, ничего же не было — Ярик просто неудачно выразил свой интерес к тебе.

— Ах, вот, как это называется, — горько усмехаюсь, а душа рвётся на мелкие клочья. — Хорошо же твой сын добивается взаимности — через насилие и принуждение. Тебе не стыдно? — впиваюсь взглядом в Тамару, нарочно перехожу на "ты". Вижу в её глазах лишь неконтролируемую ярость. — Пап, а ты почему опять молчишь?

— Доченька, ты выдумала себе что-то, неправильно поняла мотивы Ярика — он ведь любил тебя все эти годы, страдал, а ты постоянно ему отказывала. Вот мальчик и сорвался, — смотря на стол, тихо произносит отец. Он боится взглянуть на меня, потому что слово в слово повторяет речь Тамары. Он знает, что я вижу его насквозь, и не хочет признавать свою ничтожность. Моего отца больше нет.

— Да ты строила из себя целку, хотя я знал, что ты трахаешься со старшеклассниками! — истерично орёт Ярик. — Им давала, а мне не захотела? Выпендривалась до последнего, ныла, на помощь звала, но сама ведь текла подо мной, не так ли? Зря что ли осталась со мной в пустом доме? Просто так в коротких шортах расхаживала? Да у меня шрам на плече до сих пор болит! Я так и знал, что ты шлюха! Нашла себе богатенького Буратино, да? Сосёшь ему за деньги? Или всё ещё изображаешь принципиальную недотрогу?

Я оторопело смотрю на Ярика. Его слова — какой-то дикий поток сознания, обидные фразы хлещут по щекам и натянутым нервам. Бросаю последний взгляд на отца — не возражает, не пытается меня защитить, только губы дрожат и плечи напряжены. Привык не высовываться, принимать мнение большинства за истину.

Меня накрывает отчаяние. Не могу больше терпеть эту пронизывающую боль, разворачиваюсь, случайно опрокидываю на стол бокал с вином, но не останавливаюсь ни на секунду. Только возле машины Романа прихожу в себя: падаю на снег, закрываю лицо руками и даю волю слезам.

Тяжело отпускать близкого человека, но мне необходимо это сделать. Отцу не место в моей жизни. Он игнорирует родную дочь и принимает сторону токсичной жены и насильника-пасынка, его уже не спасти. Возможно, он даже по-своему счастлив: не нужно ничего решать, лишний раз сотрясать воздух, нервничать и переживать — за него всё сделала жена. И квартиру изменила, и в отношениях с дочерью разобралась. Большинство людей так и живут в своих скорлупах, не хотят смотреть правде в глаза, потому что им страшно столкнуться с реальностью.

Я вытираю слёзы ладонью и слепо смотрю вдаль. Надеюсь, нынешняя жизнь нравится отцу, пусть костенеет дальше в своей убогой бытовухе, а я не хочу иметь с ним ничего общего. Больше никогда не вернусь сюда, пора отпустить прошлое. Боль пронизывает сердце, но я терплю.

Ничего страшного, не отцом единым. У меня есть Ксюха и Роман. Кстати, где он? Через силу поднимаюсь с земли и толкаю двери уже чужого дома.

Захожу на кухню. Мне открывается чудесная картина. Ярик корчится от боли на полу: нижняя губа рассечена, под правым глазом разливается тёмно-багровый след от удара, волосы взъерошены. Братец сплёвывает на пол кровь вместе с двумя выбитыми зубами, держится за рёбра и жалобно стонет. В его глазах — страх и слёзы, он жалок и ничтожен. Наконец-то кто-то поставил этого спесивого сопляка на место. Может, поймёт, что за свои поступки рано или поздно придётся отвечать.

В шаге от ненаглядного сыночка вопит и заламывает руки мачеха. Отец часто моргает и испуганно смотрит на Романа.

— Ты понимаешь, что потерял свою единственную дочь? Ася готова была тебя за всё простить, простить даже то, что ты принял сторону вот этой фальшивки и потенциального насильника, — в ярости кричит Роман, пренебрежительно указывая пальцем на стонущего Ярика.

— Всё совсем не так. Ася могла преувеличить, за ней такое раньше наблюдалось, — трусливо бормочет отец.

Да кто вообще этот человек?

Рома сжимает руки в кулаки и делает шаг вперёд. В его глазах — слепая ненависть, движения плавные, отточенные. Он словно хищник, учуявший добычу, идёт к цели, наплевав на последствия. Несколько секунд любуюсь им, чувствуя безумную благодарность — всегда поймет, всегда защитит. Мой мужчина.

— Ром, не надо, — подхожу к нему и прикасаюсь к плечу. — Он того не стоит. Слишком жалок. А за Ярика спасибо.

Роман моргает несколько раз, его плечи под моей ладонью напряжены, дыхание шумное, тяжёлое. Он закрывает глаза, на скулах выступают желваки. Быстро перехватывает мою руку, поднимает её к губам и целует ладонь.

— Да, ты права. Уходим отсюда.

Я не оглядываюсь, когда мы покидаем родительский дом. Молчу всю дорогу, не отвечая на вопросы Романа. Заснеженные поля за окном вызывают тоску. Сердце больше не болит, оно немеет и слабо пульсирует. Что ж, жестокая правда лучше слепых надежд.