34

Во вторник мы с Ромой всё же идём в кино на какой-то комедийный боевик. И неожиданно фильм мне нравится. Я хватаю пальцами сырный попкорн, запиваю вредность кока-колой, искоса поглядываю на Романа, чтобы полюбоваться широкой улыбкой на его красивом лице. Смеюсь над какой-то шуткой, и даже не знаю, то ли кино действительно ржачное, то ли у меня безумно хорошее настроение. Люди вокруг изредка хохочут, видимо, дело не только в опьяняющей эйфории.

Когда мы выходим на заснеженную улицу, я даже не могу вспомнить сюжет фильма.

— Как тебе кино? — спрашивает Роман, когда мы пьём кофе в какой-то забегаловке.

— Терпимое, — пожимаю плечами. — Думала, будет хуже.

— Совсем не любишь кинотеатры?

— Просто всегда есть вещи поинтереснее.

— Но со мной же согласилась сходить.

— С тобой я пойду куда угодно, — перевожу взгляд на снег, падающий за окном. И почему-то вспоминаю наш первый разговор в этом году: я ловила ртом снежинки, а Роман смеялся надо мной и строил из себя заносчивого мудака. Кажется, что это было так давно.

— В четверг мы с братом и друзьями устраиваем посиделки у меня дома. Не хочешь присоединиться? — тихо спрашивает Роман. Накрывает мою руку своей ладонью и пытливо смотрит в глаза.

Помню я эти четверги. На прошлой неделе чуть кони не двинула, скоропалительно решив, что Рома трахается с кем-то на квартире.

— А в качестве кого я там буду? — в моём вопросе сквозит горечь.

Роман напрягается: челюсть каменеет, в глазах появляется холод, а пальцы нервно стучат по деревянной поверхности.

— В качестве моего друга, — наконец отвечает он уверенным голосом.

Что ж, не самый плохой вариант.

— Нет, Ром, так не пойдёт. Ксю рассказала, что по четвергам вы с братом зовёте друзей вместе с их девушками. А я не твоя девушка. Значит, буду лишней на ваших посиделках.

Он не находит, что ответить. Только смотрит с каким-то болезненным отчаянием.

В эту ночь мы впервые не занимаемся сексом.

— Когда мы едем к тебе домой? — спрашивает Рома в пятницу вечером.

— Завтра.

Сердце неприятно ноет от одного только упоминания о родителях. Страшно встретиться вновь с мачехой, с отвратительным Яриком, с непостоянным отцом, которые то отталкивает меня, то внезапно звонит и зовёт домой.

— Ты уверена?

— Да. Только я очень волнуюсь, Ром, — обнимаю его за шею и вдыхаю любимый запах. — Он дал мне надежду, и я боюсь, что зря поверила ему. Папа столько раз меня разочаровывал, а я продолжаю слепо бежать к нему по первому зову. Но он извинился, он никогда раньше не просил прощения. Это же что-то значит, да?

— Может быть. Ты никогда не узнаешь, пока не поговоришь с ним.

Роман целует мой лоб и щёки, осторожно приближаясь к губам. Он всегда такой: заранее сканирует мои реакции, пытается понять, чего я хочу и на что способна. Никогда не причиняет боль, сразу же замечает малейшее неудобство, безошибочно распознаёт микросигналы тела.

Я ночую у него всю неделю. За исключением среды мы занимаемся любовью каждую ночь. И всегда по-разному: то набрасываемся друг на друга, отдаваясь страсти в коридоре, на кухне или в ванной, то наслаждаемся медленными движениями, исследуем наши тела в едином неспешном ритме.

С каждым днём я хочу Рому всё сильнее. Подходит к концу наша третья неделя, и я отдаюсь ему всё отчаяннее, кричу всё сильнее, обнимаю во сне всё крепче и крепче.

— Только постарайся держать себя в руках, — отстраняюсь, так и не позволив поцеловать себя.

— Ась, не могу ничего обещать. Поступлю так, как считаю нужным. Сам не терплю физическое насилие, но иногда без него не обойтись.

— Неутешительный ответ.

— Я честен с тобой.

— Да. Порой от этого даже грустно: так хочется пожить в иллюзиях несколько дней, но ты не позволяешь.

— От кого я это слышу? От самой честной девушки, которую я когда-либо встречал?

— Видишь, любому из нас иногда нужна сладкая ложь.

Я накрываю его губы крепким поцелуем, руки скользят вниз.

— Не сдерживайся, сегодня я хочу как можно быстрее.

Рома выполняет мою просьбу, доводя до множественного оргазма.

Перед тем, как заснуть, я думаю, что завтра наступит решающий момент. Если помирюсь с отцом, то вновь поверю в чудеса. И к тому же узнаю, на что способен Роман. Часть меня хочет, чтобы он как можно сильнее врезал Ярику по челюсти, чтобы сводный братец харкал кровью и корчился от боли. Вторая половина жаждет худого мира: да, пусть мачеха и брат — полные ничтожества, но ведь с отцом я могу общаться и дальше. Жизнь состоит не только из чёрного и белого.

— Ну и в глуши ты живёшь, — насмешливо замечает Рома, когда мы въезжаем в мой маленький городок.

Я выросла далеко от общепринятой цивилизации: тут нет кинотеатров, торговых центров, навороченных ресторанов и клубов. В моём городке пусто и депрессивно. Алкаши шастают по округам, шахтёры с пустыми глазами каждое утро идут на нелюбимую работы, а измученные женщины таскают тяжёлые сумки и думают о том, как прожить до следующей нищенской зарплаты. Грустная картина, никогда не вернусь в родной город.

— Зато у нас недавно пиццерию открыли, — привычно отшучиваюсь я.

Останавливаемся у двухэтажного дома, с которым связаны не самые лучшие воспоминания. Подходим к двери. Я нервно топчусь у порога, не решаясь достать ключи из сумки или хотя бы позвонить.

— Я с тобой. Помни об этом, — Рома притягивает меня, обнимет крепко, почти болезненно, целует в висок — и резко нажимает на кнопку звонка.

За дверью раздаются чьи-то шаги.

Нам открывает отец. Выглядит всё так же: седые волосы, поблекшие синие глаза, сжатые в тонкую полоску губы. Сдерживаю нелепое желание наброситься на него с объятиями, как пятнадцать лет назад.

— Доця, спасибо, что приехала. Очень рад тебя видеть, — улыбается отец. Неловко хлопает меня рукой по плечу и оборачивается к Роману: — А вы, я так понимаю, парень моей девочки?

— Да, — отвечает Рома, и в его глазах я сразу замечаю недобрый блеск. С чего бы вдруг?

— Проходите, мы вас давно ждём.

Я робко переступаю порог дома. Всё кажется чужим: и другие обои, какие-то нелепые, цветастые, и новые длинные люстры, и безвкусные картины, висящие на стенах. Это больше не моя обитель, в каждой детали я замечаю след мачехи. Именно она обожает ядрёные цвета в интерьере, нелепые фигурки, стоящие на полках, кичливые светильники на натяжном потолке. Где во всём этом мой отец? Хотя бы что-то должно соответствовать его вкусу?

Скрываюсь в ванной и быстро осматриваю помещение: шампунь, тоники, дезодоранты мачехи стоят на самом виду. Никакой электрической бритвы или одеколона, только вторая зубная щётка напоминает о том, что в этом доме живёт мужчина. Открываю все шкафчики, в самом дальнем вижу крем после бритья, убогий синий станок и складной гребень. Почему там? Значит, Тамара полностью приручила отца. Когда я последний раз была дома, здесь ещё царили отголоски его личности. Был и книжный шкаф с его любимыми детективами, и телевизор напротив дивана, и, конечно же, бильярд.

По коже ползут ледяные мурашки, сердце пронзают острые иголки, а в голову лезут дурные мысли. Нет! Ну не мог же он? Всё не может быть настолько плохо!

Громко хлопаю дверью, бегу на второй этаж, судорожно оглядываюсь по сторонам и врываюсь в комнату, где мы с отцом играли в бильярд.

Грудную клетку сдавливает от боли, непонимания, обиды. Тренажёрный зал! Долбаное помещение с беговой дорожкой, орбитреком, шведской стенкой и гантелями. Отец никогда не занимался спортом, мачеха тоже за собой не следила, насколько я помню. Назло придумала другое назначение для бильярдной? Или тут занимается Ярик?

От этой догадки мне становится совсем противно. Зачем отец мне позвонил? Хотел, чтобы я увидела, что его больше не существует? Конечно, телесная оболочка ходит где-то на первом этаже, тускло улыбается и моргает пустыми глазами, но личности уже нет. Исчезла, растворившись в эгоистичных желаниях пасынка и второй жены.

Я не хочу в это верить! Тяжело дышу, закрываю глаза и стараюсь хоть немного успокоиться. Нельзя делать поспешные выводы, вдруг отец увлёкся спортом на старости лет? И ему действительно нравятся все эти картины на стенах и тупые фигурки?

Спускаюсь на первый этаж, где меня тут же обнимает Рома. Ждал возле лестницы, но подняться наверх не посмел. Как только почувствовал, что мне нужно побыть одной? Цепляюсь в его плечи руками, утыкаюсь лицом в грудь и молчу. Сдерживаю слёзы. Они дрожат на ресницах, и я украдкой смахиваю их кончиками пальцев.

— Пойдём на кухню, нас ждут, — устало говорю я.

Он кивает, целует меня в лоб и берёт за руку.

На кухне за огромным столом сидит отчим и мачеха. Тамара вырядилась, как на праздник: ярко-алое платье, серьги с бриллиантами в ушах, массивное колье на шее, вызывающий красный лак на ногтях. Она искусственно улыбается, настолько широко открывает рот, словно хочет продемонстрировать все пломбы на зубах.

— Здравствуй, Асенька, — приторным голосочком обращается ко мне. — Так соскучилась, деточка!

Боже, только не это! Мачеха вскакивает, на огромных каблуках приближается ко мне и крепко обнимает. От неё воняет сладкими духами, а наигранное благодушие вызывает тошноту. Тамара всегда старалась показаться лучше, чем она есть. При посторонних строила из себя невинную овечку, называла меня своей дочерью и театрально закатывала глаза от восхищения. Дома она сразу становилась собой: истеричной, поверхностной, злой. Может, поэтому я так люблю говорить правду? Насмотрелась на фальшивую Тамару и решила жить по-другому?

Мачеха отлипает от меня и пристально разглядывает Романа. В глазах Тамары недоумение: она никак не может понять, почему такой красавчик встречается со мной. Мачеха уверена, что я жестокая тварь, бесстыдница, из-за которой пострадал её любимый сыночек.

— Здравствуйте! Вы Роман, правильно? Очень рада, что у Асеньки появился постоянный молодой человек. Знаете ли, она у нас девушка легкомысленная, с кем только не встречалась в школьные годы. Но что уж поделать, мы все когда-то были юными, главное — она образумилась, — поёт мачеха, приторно улыбается и прожигает Романа восхищённым взглядом. Всегда удивлялась, как у Тамары получается говорить гадости таким медовым голоском, что люди тут же принимают её точку зрения и видят в её словах лишь искреннюю заботу и теплоту, а не пассивную агрессию.

— И вам день добрый, — в голосе Романа слышу холодное презрение.

Тамара, кажется, ничего не замечает. Не привыкла, что кто-то видит её гнилую душонку насквозь.

— Ой, Роман, можно ведь на "ты". Если у вас с Асечкой всё сложится, станем родственниками! Я очень надеюсь, что её сложный характер не помешает вашему счастью, — мачеха вновь лыбится и подходит к Роману. — Тем более я почти одного с вами возраста.

Я сдавленно хихикаю. Тамаре сорок семь, а она строит из себя молодуху и чуть ли не в открытую заигрывает с моим фальшивым парнем.

Мачеха слышит мой хохот, запинается, злобно смотрит на меня долю секунды, а потом делает ещё один шаг к Роману. Тянет к нему свои тонкие руки, явно намеревается обнять.

Рома насмешливо приподнимает брови, осматривает лицо и фигуру Тамары оценивающим взглядом, кривит губы и снисходительно пожимает плечами. Всем своим видом показывает, что мачеха ему противна. Но она словно не понимает такой явной реакции, идёт напролом, цепляется в его плечи, игриво смеётся.

Роман остаётся верен себе: отводит её руки в стороны и высокомерно улыбается.

— У вас что-то не так со зрением, уважаемая Тамара. Мне не пятьдесят лет, поэтому давайте продолжим обращаться друг к другу на “вы”. И объятий от чужих женщин я не терплю, так что не вешайтесь мне на шею, пожалуйста.

Мачеха растерянно хлопает ресницами, в её глазах на мгновение проскальзывают живые эмоции: удивление, страх, злость и обида. Тамара застывает на одном месте, с её лица сползает маска учтивости, пальцы впиваются в ткань вычурного платья. Неужели так быстро сдалась?

Тут я слышу звук открывающейся двери. Чья-то обувь падает на пол, в прихожей раздаются медленные шаги, звенящая тишина давит на нервы.

— Ну привет, сестрёнка, — вижу нахальную улыбку сводного брата и падаю в тягучую пропасть.

Ярик смотрит на меня карими глазами. Внутри вспыхивает животная ненависть, я готова броситься на него и растерзать голыми руками. Я ничего не забыла, просто задвинула воспоминания в дальний ящик, и вот они кровавыми вспышками пронзают сознание.

Годы издевательств, оскорбления и унизительные фразы, которые я слышала каждый день. И грубая похоть, собственничество, каприз спесивого мальчишки, решившего, что я его трофей. Несколько попыток насилия, которого я чудом избежала.

Такое не забывается. Как жаль.