6

И вот так всегда — стоит только парням узнать, что я ещё ни с кем не спала, как они сразу выпячивают глаза и поглядывают то ли с жалостью, то ли с ужасом, а то и вовсе подозревают меня в психическом заболевании. Даже нашёлся один типчик, который решил, что я фригидна и мне давно пора записаться на приём к психотерапевту или сексологу.

— Но почему? — спрашивает Роман, справившись с первым удивлением. — Тебе же двадцать один, прекрасный возраст, чтобы зажигать и ни о чём не думать.

— Как бы банально не звучало, но я пока не встретила человека, с которым бы захотела заняться сексом.

— Но у тебя же были парни?

— Да, целых три. Или четыре, — я морщусь, вспоминая не самые приятные отношения с Вовочкой, последним моим парнем.

— И ты никого не захотела?

— Нет.

— Что же за парни тебе попадались?

— Да нормальные почти все, просто не искрило. Не возбуждали они меня до такой степени, чтобы внутри всё горело и сходило с ума.

— У тебя завышенные ожидания, — хмыкает Роман. — Тем более первый раз чаще всего из-за любопытства происходит, а не из-за той ванильной чуши, о которой ты говоришь.

— Ну а мне не настолько любопытно, чтобы заниматься сексом с человеком, которого я не хочу. Что в этом странного? — по его задумчивому лицу вижу, что он меня понял, только признаться в этом не хочет. — Что-то мы застопорились на первой же фразе. Я следующая: я никогда не гуляла босиком под дождём.

Роман улыбается и пьёт пиво вместе со мной.

— В седьмом классе мы с братом прогуливали школу. Пошёл дождь, у нас не было зонтов, обувь картонная. Мы её сняли и около часа бродили по мокрой траве. Домой не шли, потому что там нас могла спалить мама, — объясняет он с одухотворённым выражением лица.

— А я прошлой осенью гуляла под дождём босиком. Просто так, без причин, мне нравятся эти ощущения: голые ноги и тёплые, бурлящие потоки воды, которые бодрят лучше самого крепкого кофе. Окей, теперь твоя очередь.

— Видимо, сегодня я отвечаю за контент 18+. Я никогда не испытывал оргазм, — Роман берётся за бокал и пытливо смотрит на меня. Вот же жук озабоченный!

Я делаю глоток пива.

— Ага, значит, было что-то с парнями, — восклицает Роман, уверенный в своей правоте. Неужели ему сложно представить отношения без сексуальных практик?

— Нет, не было, — и, предвещая его немой вопрос, поднимаю вверх руки и машу ими перед лицом Романа: — Эти руки не для скуки, если ты понимаешь, о чём я.

А он начинает смеяться. И смех у него заразительный, искренний, мальчишеский — ресницы подрагивают, плечи трясутся. Он настолько милый и настоящий, что я не могу отвести взгляд, а только впитываю каждую эмоцию, отображающуюся на его лице, запоминаю изгиб губ, запрокинутую голову, сияющие глаза. Кажется, я влипла. Ну нельзя же так красиво смеяться! Моё сердце не каменное.

— И что весёлого? — спрашиваю, чтобы прервать его заливистый хохот.

— Ты разрушаешь тот образ, который я нарисовал ещё полгода назад. Совсем не такой тебя представлял. Ась, ты полна сюрпризов.

— А ты — стереотипов. Не хочу знать, что ты обо мне напридумывал. Лучше продолжу игру. Я никогда не попадала в отделение полиции.

С лица Романа исчезают все краски, и я осознаю, что случайно ткнула в больное место. Но цель моей игры — узнать его получше, а не обсуждать друг с другом сексуальные забавы. И сейчас я движусь в правильном направлении. Роман молча делает глоток пива и наблюдает, как подошедшая официантка ставит на стол широкие голубые тарелки со свиными рёбрами и капустой кимчи. Девушка вновь улыбается Роману, но замечает его хмурое лицо и благоразумно уходит к другим посетителям.

Я пью пиво и тут же объясняю:

— В прошлом году застала своего парня, сосущимся с другой девушкой, разозлилась на него и купила сигареты в каком-то ларьке. Меня задержали менты, сказали, что курю в неположенном месте, потребовали штраф. Тогда мне помог Даниил: он быстро порешал вопросы с полицией, ничего платить не пришлось.

Вижу, что Роману тяжело говорить о прошлом, он намеренно долго жуёт мясо, медленно разрезая его на куски, разглядывает посетителей паба и даже проверяет время на телефоне. Не знаю, стоит ли его подгонять, поэтому терпеливо жду.

— Даня знает, как общаться с ментами, потому что пару раз забирал меня из отделения, — его голос хрипит и срывается на последнем слове. — Я творил плохие вещи: специально напивался вдрызг, попадал под раздачу полиции, врывался в родной дом, откуда меня выгнал отчим. Всё это я делал намеренно, желая забыться, разрушить себя до конца. Итого я был в отделении четыре раза.

Следующее моё действие не поддаётся разумному объяснению. Я вдруг тяну стул поближе к Роману, передвигаю на новое место тарелку с недоеденными рёбрами, опускаю голову ему на плечо и кладу руку на его сжатую ладонь. Вряд ли ему нужны слова сочувствия или банальные фразы о поддержке, силе духа и счастливом будущем. Два дня назад мы заключили пари, согревая друг друга под танцующими на ветру снежинками. Тогда нам нужны были лишь прикосновения и немое взаимопонимание. Вот и сейчас физический контакт сильнее любых слов.

Роман переворачивает ладонь, сжимает мою руку и говорит:

— Я никогда не любил фильмы-слэшеры.

Тянусь за своим полупустым бокалом и на радостях чокаюсь с Романом. Он усмехается и вновь недоверчиво смотрит на меня:

— Что, прям жестокие фильмы любишь или так, простенькие ужастики и триллеры?

— Я обожаю, когда кровь и кишки на весь экран. А ещё мясники с огромным топором бегают за тупыми героями и рубят их на мелкие кусочки. Пока родителей не было дома, я часто смотрела какой-нибудь трешак типа “Кровавая жатва”, “Техасская резня бензопилой” и “Хостел”.

— Твои вкусы очень специфичны, — Роман теснее прижимается ко мне, отчего боковина нещадно горит там, где наши тела соединены. И пусть вокруг шумят люди, официанты мечутся от столика к столику, а за окном противно воет ветер. Важно только то, что в этот момент я не ощущаю мир, как раньше, он заглох, растворился до маленького пятачка, где есть только я и Роман.

Но магия исчезает, когда всё та же официантка приносит салат и наши закуски. Рыженькая больше не подкатывает к Роману, видимо, смирилась с тем, что такой красавчик занят. Она забирает пустые тарелки и уходит, гордо вздёрнув подбородок.

— А ещё у тебя хороший аппетит, — сообщает Роман.

— Ну да, в холодильнике пусто, вот я и вкушаю пищу богов. А что удивительного в двух заказанных блюдах?

— Да так, привык, что девушки только салатики едят.

— Что же за девушки тебе попадались? — отвечаю я его же словами десятиминутной давности.

— Обычные, — пожимает он плечами. — Кто там следующий в нашей игре?

Я задумываюсь, какую тему поднять, чтобы лучше узнать Романа, но при этом не надавить на больное место. Мне нужно завоевать его доверие. Для этого необходимо раскрыться самой, показать, что мне не чужды страхи, сомнения, неоднозначные поступки. А то складывается впечатление, что для Романа я — эдакий ребёночек, не хлебнувший жизни.

— Я никогда не сбегала из дома, — выдавливаю из себя. Вдаваться в детали я не собираюсь, всё равно тема не из приятных. Но как же хочется поделиться своим прошлым именно с ним! Атмосфера располагает: мы уже немного хмельные, потерянные в шуме праздничного вечера, и я чувствую тепло его тела, которое и будоражит, и расслабляет одновременно. Мы почти не знаем друг друга, но рядом с ним так легко и свободно, что я посылаю все сомнения на три весёлых буквы.

Подношу бокал ко рту и смотрю в окно. Роман не притронулся к пиву, он сидит рядом и ждёт, когда я объясню свои действия.

— У меня непростые отношения с родственниками. Мама умерла десять лет назад, — и тут меня неожиданно прорывает на откровенность: — А я до сих пор помню её светлые волосы и жизнерадостную улыбку, когда она провожала меня в школу. Помню, как она целовала лоб, чтобы узнать, есть ли у меня температура. Самое яркое воспоминание — я бегаю по парку и рву одуванчики, мама показывает, как правильно плести венок, а потом мы идём в кафе, и я чувствую себя очень взрослой и счастливой, уминаю мороженое и хохочу, как сумасшедшая. Мама улыбается в ответ, не цыкает, не заставляет сдерживаться, хотя вокруг недовольные посетители то и дело поглядывают на нас с кислым выражением лица, — я останавливаюсь и вздыхаю. — В общем, у неё обнаружили рак лёгких… Через год папа женился на Тамаре, нашей соседке. Я злилась, кричала отцу, как сильно его ненавижу за то, что он так быстро забыл маму. Ещё и сводный братец поселился в нашем доме, вечно дразнил меня, ставил подножки, обзывал и портил вещи. Папа отмахивался, Тамара только снисходительно улыбалась — она до сих пор верит, что её сыночек — самый лучший в мире. В четырнадцать лет я сбежала из дома в первый и последний раз.

Я опускаю голову Роману на плечо, а он нежно проводит кончиками пальцев по тыльной стороне моей ладони. Его прикосновения подпитывают меня изнутри, помогают справиться с застрявшим в горле комом.

— Я была самой активной девчонкой в школе, вписывалась в любые движухи, общалась на равных со старшеклассниками. После импульсивного побега я не могла отправиться к подругам, их родители сразу бы всё сообщили моему отцу. Поэтому я пять дней жила у одиннадцатиклассника, с ним впервые и поцеловалась. Ну опыт был не из приятных. Парень только строил из себя умельца, а на деле растерялся и не знал, куда девать язык, — я улыбаюсь воспоминаниям. — А история побега закончилась банально — папа пришёл в школу после уроков и силой потащил меня домой.

— А почему он ждал так долго? Мог и раньше тебя найти, — недовольно спрашивает Роман.

— Он так меня испытывал, хотел узнать, как долго я продержусь. Надеялся, что через сутки непутёвая дочь прибежит домой и будет просить прощения.

— Просила?

— Нет. Он совсем за меня не переживал, даже не поинтересовался, у кого я ночевала. Мы никогда не были особо близки, а после смерти мамы и вовсе стали чужими людьми. Отец всегда хотел сына, поэтому вся его любовь досталась сводному брату, а не мне.

— Тогда какого хрена он вообще припёрся в школу за тобой? — негодует Роман.

— Всё тот же сводный братец попросил вернуть меня домой, — я больше не могу говорить о прошлом, хватит пока откровений. — Всё, теперь твоя очередь!

Роман понимает, чего я хочу, и заявляет легкомысленное: “Я никогда не натирал школьную доску мылом”. Я с облегчением улыбаюсь и рассказываю, как один раз так подставила склочную учительницу по русскому языку и литературе. Никто не заподозрил меня — ещё бы, отличница, староста класса, активистка, да такая ни за что не будет мыть доску с мылом и срывать урок.

Следующий час мы избегаем серьёзных тем. Я узнаю, что Роман вместе с братом прогуливал школу ради утренних сеансов Гарри Поттера. Смеюсь над его рассказом о том, как он опоздал в общежитие и с трудом залез в открытое окно на втором этаже. Удивляюсь, когда Роман признаётся в кулинарных навыках: подростком он часто готовил ужин для мамы и брата, изучал рецепты, импровизировал, а однажды накормил семью несъедобной баландой, из-за которой они два дня валялись в кровати, держались за ноющие животы и смотрели сериал “Друзья”.

Я в свою очередь упоминаю, как из любопытства работала несколько месяцев официанткой; как выиграла школьный конкурс “Мисс очарование”; как на спор поцеловала одноклассника, который мне нравился; как притопала к всё той же учительнице по русскому языку домой, чтобы обсудить своё участие в городской олимпиаде и, когда она вышла на кухню, нашла на её компьютере задания по итоговой контрольной и сфотографировала их на телефон.

Мы допиваем второй бокал пива, и я с сожалением смотрю на время в телефоне. Через час общежитие закрывается, пора перейти к финалу игры. Но настолько ли мы сблизились, чтобы поделиться самым личным? А вдруг только я ощущаю странное единение между нами? Нет, я вижу во взгляде Романа заинтересованность, открытость, капитуляцию. Он знает, как тяжело мне дался рассказ про побег из дома. И сейчас я заслужила право задать ему личный вопрос — почему он давно не чувствовал себя счастливым.

Мы заказываем по последнему бокалу пива. Я безумно волнуюсь: сердце грохочет, в горле першит, а пальцы дрожат, поэтому я прячу руки под столом. Чтобы помочь ему, нужно разбередить старую рану. Я так вижу и я так чувствую. Поворачиваюсь к расслабленному Роману и произношу:

— Я никогда никого не любила.

Он замирает: глаза покрываются коркой льда, плечи напрягаются, лицо мрачнеет за считанные секунды. Он вглядывается в меня, будто не верит, что я осмелилась затронуть эту тему, проверяет, случайно я это ляпнула или нарочно. Я не прячу глаза и всем своим видом показываю, что готова слушать. Ну же, не держи боль в себе, я выдержу, я пойму — только откройся мне. Расскажи о девушке, из-за которой ты начал пить, поссорился с семьёй, записался на консультации психотерапевта, перестал радоваться мелочам и притворился тем, кем не являешься.

Роман отодвигается от меня на несколько сантиметров, и это неосознанное движение ранит сильнее молчания. Я переоценила свои возможности. Полезла в чужую душу, доверившись мимолётным ощущениям, а не голосу разума.

Но тут Роман смотрит на меня больными глазами, делает глоток пива и начинает говорить.