7

Голос Романа звучит глухо, надрывно. Он больше не притворяется самовлюблённым железным истуканом, на его лице мелькают живые эмоции: боль, сожаление, гнев, вина.

— Любил. Мы с Наташей работали в одном департаменте. У меня не было серьёзных отношений до неё: не хотел, не видел смысла, все девушки надоедали спустя пару месяцев. И в любовь не верил, ну, в ту, о которой книги пишут и фильмы снимают. Чушь всё это, химическая реакция организма, помноженная на извечный страх одиночества и банальное желание плодиться и размножаться. Но потом я встретил Наташу, — Роман замолкает и притрагивается к бокалу пива. Между нами пропасть длиной в несколько сантиметров, но я не решаюсь нарушить его отдалённость. Он сам так захотел.

Роман смотрит на стол и продолжает:

— Мы быстро сошлись. Познакомил её с родителями, предложил съехаться как можно быстрее, даже о свадьбе задумался. Не замечал ничего вокруг, кроме своей эгоистичной любви, даже Наташу не замечал, но понял это слишком поздно. Начались ссоры на пустом месте, недопонимания, истерики и слёзы — она жалела, что согласилась жить со мной, говорила, что ей не хватает свободы. А я охреневал: никогда на неё не давил, ничего не запрещал, даже в мыслях такого не было, а Наташа чувствовала себя пленницей в моей квартире. Она отдалялась от меня, даже ночевать стала в другой комнате. Я думал, что это временные трудности, что ей просто тяжело привыкнуть к новой жизни — в общем, вёл себя, как слепой дурак. Как-то вечером поехал на встречу с одноклассником — тот жил в спальном районе далеко от центра — и увидел Наташу, целующуюся с другим мужиком.

Я вздрагиваю. Нет ничего больнее предательства.

— Я подошёл к ней, наговорил в сердцах много лишнего, — в голосе Романа звучит сожаление. — Наташа рыдала, признавалась в любви и молила о прощении. Объяснила свой поступок тем, что запуталась в себе и никак не может понять, чего хочет от жизни. Я не слушал её — назвал сукой и предупредил, что вещи она сможет забрать завтра, когда меня не будет. И отправился бухать с Даней. Пока не позвонили из полиции и не сообщили, что Наташа полезла на последний этаж заброшенной гостиницы, неудачно шагнула по трухлявым доскам — и разбилась.

Моё сердце сжимается от сочувствия. В один день потерять и любовь, и человека, которого любишь. Если бы он её выслушал, возможно, всё закончилось бы по-другому. Но и Романа можно понять: я, когда увидела Вовочку в объятиях другой девушки, так разозлилась, что еле соображала, хотя сильных чувств к бывшему не испытывала.

— Ты винишь себя в случившемся? — спрашиваю, когда молчание становится невыносимым.

— Конечно, — зло усмехается Роман. — Я не захотел её слушать, оскорбил и ушёл, хотя знал, что она очень впечатлительная и обидчивая, может натворить херни.

— Ты не в ответе за её поступки, — говорю твёрдым уверенным голосом. — Твоя реакция на предательство была естественной. Да, палку перегнул с оскорблениями, но в её смерти ты не виноват. Случившееся — несчастный случай, жестокая насмешка, с которой невозможно смириться. Но нельзя всю жизнь винить себя, отгораживаться от реальности, цепенеть, смаковать и лелеять свою боль — ничем хорошим это не закончится. Сильные люди принимают прошлое и отпускают его, чтобы смело смотреть в лицо настоящему. Впереди много дерьма, которое будет литься из всех щелей, много лжи, предательств и разочарований, но всё равно это лучше, чем костенеть в прошлом. Ты сильный, я это знаю. Примирись с собой и не терзайся из-за того, что нельзя изменить.

— Думаешь, ты самая умная? — волны глухой злобы исходят от Романа.

— Нет, конечно. Но мои слова тебя бесят, и это хорошо. Значит, не всё потеряно. С безразличием я бы не справилась, — произношу спокойно, не избегая его яростного взгляда.

Роман отворачивается от меня, сжимает бокал до побеления костяшек, и я начинаю переживать, не треснет ли стекло под его пальцами.

Всегда страшно и тяжело открываться другому человеку, показывать свою уязвимость, ведь никто не знает, как отреагирует на неё собеседник. Может быть, позже слова искренности используют против тебя — грубо пошутят, пустят сплетни, исковеркают или обесценят. Но когда всё сказано и плёнку назад не отмотать — возникает неловкость, смущение, сожаление. Трудно смотреть в глаза человеку, которому чуть ли не исповедовался. Наверное, не зря о самом сокровенном рассказывают священникам, психологам и барменам — ни осуждения, ни жалости, ни интереса они не испытывают, а поэтому и боли не причинят своей реакцией.

Но Роман меня удивляет: через минуту отлипает от бессмысленного созерцания окна и смотрит на меня так испытывающе, что я теряюсь и отвожу взгляд.

— Ты узнавала у Рыжей обо мне? — он скорее констатирует факт, а не спрашивает.

— Да, — всё равно отвечаю я.

— Зачем? Решила ударить побольнее при первой же возможности?

— Мне необходимо понять тебя, чтобы выиграть спор.

— Ты вроде хотела вернуть радость в мою жизнь, а вместо этого бередишь старые раны.

— Вряд ли хоть кто-то будет счастлив, если держит всё в себе. Брату ты рассказывал о случившемся?

— В общих чертах. Подробности ему знать ни к чему, — кривится Роман. — В курсе только мой бывший психотерапевт. И ты.

— Психотерапевт не считается, это чужой человек, у которого работа такая — выслушивать клиентов. Если столько лет молчать о прошлом, можно и умом двинуться. По себе знаю, что становится легче, когда выговоришься. Скажи, тебе полегчало? Хоть немножко? — я превращаюсь в натянутую тонкую струну, пока жду его ответа.

— Да, — через силу произносит Роман.

Двумя глотками он допивает пиво и знаком зовёт к нам официантку, чтобы попросить счёт. Я ощущаю горечь на кончике языка — наверное, третий бокал лагера был лишним. Рыжеволосая девушка приносит нам книгу, внутри которой лежит чек на приличную сумму.

Только я пытаюсь посчитать в уме, сколько должна за еду и напитки, как Роман насмешливо замечает:

— Ты что, о глобальных проблемах мировой экономики задумалась?

— Нет, я плохо соображаю без калькулятора.

— За ужин плачу я, — Роман достаёт несколько крупных купюр из кошелька и кладёт их в книгу.

— Но это я ведь тебя позвала!

— И что? Я никогда не позволяю платить девушке.

— Спасибо, — бормочу я, а на душе становится теплее. Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы два свободных человека разделили счёт пополам. Но как же приятно, что Роман без малейших сомнений заплатил за меня.

— Я вызову такси, — бросает он.

Мы выходим на улицу, и промозглый ветер ударяет в спину. Я невольно ежусь, прячу руки в карманы и осматриваюсь: тёмная полупустая улица, снег блестит под тусклым фонарём, забитая маршрутка проезжает мимо нас, подскакивая на очередной выбоине. На душе грустно и светло, волосы развеваются на ветру, падают на глаза. Роман стоит в метре от меня и выглядывает такси. Куда делась та неожиданная близость, согревающая нас весь вечер? Исчезла, столкнувшись с реальностью. Проза жизни.

Подъезжает коричневая машина, и я плюхаюсь на заднее сиденье, а Роман садится рядом с водителем. Ну нельзя же так явно меня избегать! Отмахиваюсь от дурных мыслей и смотрю на заснеженную дорогу, пока мы едем к общежитию.

Так, стоп, а который час? Достаю телефон и громко вздыхаю: ровно одиннадцать, я уже опоздала. И как оправдываться перед злобной вахтёршей? Простите, забыла обо всём на свете, пока хлебала пиво в пабе, играла в “Я никогда не” и влюблялась в человека, который вряд ли ответит мне взаимностью? Ага, а потом мы с вахтёршей бахнем по рюмочке коньяка, порыдаем в платочек и разойдёмся лучшими подружками? Если бы всё было так просто.

Такси останавливается возле кованого забора, за которым скрывается старое общежитие. Я не спешу выходить, ожидаю хоть каких-нибудь слов от Романа. Он поворачивается ко мне и смотрит вопросительно, подняв одну бровь вверх.

— Что, даже не попрощаешься со мной? — выдавливаю из себя снисходительную улыбочку.

— Я же твой на месяц, уверен, скоро увидимся, — невозмутимо отвечает Роман. В полумраке автомобильного салона его глаза кажутся совсем чёрными, но в их глубине мерцает отражение уличного фонаря, и на мгновение я вижу свой силуэт внутри тёмной радужки.

— На вашу бучность даже алкоголь не повлиял, Роман Батькович, — говорю насмешливо и открываю дверь машины.

Не оглядываясь, я приближаюсь к дверям общаги, дёргаю за ручку в глупой надежде, что вахтёрша увлеклась новостями и забыла о времени. Этого, конечно, не происходит. Заглядываю в окно, чтобы постучать, но вижу лишь пустоту: вахтёрша отправилась в обход, чтобы запереть кухни на каждом этаже.

С декабря студентам запретили готовить еду после одиннадцати ночи: комендант общежития, Алёна Борисовна, боится, что кто-нибудь случайно подожжет кухню. Теперь студенты, работающие допоздна, не успевают приготовить ужин или хотя бы выпить кофе: электрические приборы у нас под запретом (кроме ноутбука, утюга и фена), поэтому мы кипятим воду в обычных эмалированных чайниках со свистком. Раз в месяц Алёна Борисовна устраивает обыски по всем комнатам: заваливается внутрь без предупреждения и осматривает шкафы, сумки, тумбочки. Спрятать от неё чудом принесённый чайник или обогреватель получается очень редко.

Сзади настойчиво сигналит машина. Я оборачиваюсь, удивлённая раздражающе-громким звуком, и вижу Романа: он стоит у такси, сложив руки на груди, и невозмутимо смотрит на меня. Бросаю взгляд в окно общежития: седая вахтёрша усаживается в кресло и берёт пульт от телевизора. Сегодня дежурит тётя Лида, она адекватная женщина, впустит меня без лишних вопросов и жаловаться коменданту не станет. Но соблазн слишком велик.

Улыбаюсь от уха до уха, вприпрыжку бегу к Роману, крепко хватаю его за плечо, поднимаюсь на носочки и целую в щёку. Острая вспышка безрассудства поглощает реальность: запах мужского одеколона бьёт в нос, губы на секунду застывают, наслаждаясь теплом чужой кожи, и сквозь одежду я чувствую, как напрягаются мышцы Романа под моей ладонью.

Я заглядываю ему в глаза, вижу в них огонь любопытства, поэтому касаюсь его щетинистого подбородка, не в силах противостоять наваждению. Роман накрывает широкой ладонью мои застывшие пальцы, прижимает их к своей щеке и сглатывает, а я завороженно смотрю, как поднимается и опускается его кадык. Мелькает безумная мысль: потянуться выше и поцеловать шею Романа, ощутить на вкус его кожу.

Но я не успеваю реализовать своё тёмное желание. Роман мягко отводит мою руку и сдавленно произносит:

— От Дани я наслышан, как в твоей общаге разбираются с опоздавшими. Переночуешь лучше у меня.

Я бы могла соврать, но честность важнее сиюминутных капризов. Я безумно хочу поехать к нему домой, чтобы узнать, как он живёт, чем дышит, в какой кровати спит и что ест на завтрак. Прекрасно осознаю, что второго шанса может не быть, но всё равно говорю:

— Сегодня хорошая вахтёрша дежурит, так что мне не грозит выговор коменды и отработка в виде мытья полов.

— Совсем ты хитрить не умеешь, — улыбается Роман. — Но я принял решение, и менять его не собираюсь. Так что, едем ко мне?

— Конечно, — радостно выдыхаю и открываю дверцу такси.

В салоне ко мне поворачивается усатый таксист, кивает и недвусмысленно улыбается, а Роман на этот раз садится рядом — наши бёдра соприкасаются, по телу проносится лёгкая дрожь, а лицо горит так сильно, что, наверное, даже в темноте можно увидеть мои алеющие щёки.

Такси трогается с места. Я, не пытаясь скрыть предательскую улыбку, разглядываю красивый профиль Романа. Через несколько минут он перехватывает мой восхищённый взгляд и улыбается в ответ.