Глава 23

Алекс

— Травма развивалась на протяжении пяти лет, но с болью можно было справляться. Я продолжал работать с физиотерапевтом, однако становилось только хуже. Интенсивность и уровень болевых ощущений росли. Медицинские средства больше не помогали. К сожалению, на «Индиан-Уэллсе» наступил переломный момент. Продолжать играть не имело смысла.

Я говорю заученный текст, составленный и одобренный Артуром и командой. Умалчиваю о том, как на тренировке не сумел без слез выполнить подачу. Вспоминаю — и в запястье под часами снова отдает фантомная боль. Это было жестко: от напряжения искры летели из глаз, но я не верил, что мне пришел конец. Раньше как-то получалось перебороть себя, я думал, что сумею и на этот раз. Пробовал снова и снова, пока тренер и Артур не скрутили меня и не отправили в медпункт, откуда я полетел прямиком во Францию к врачу, у которого наблюдался много лет.

Затем прозвучала жестокая правда: или операция, или прощайся не только с карьерой, но и с рукой. Шок, отрицание, гнев… Казалось, никто не понимал, что мне в любом случае конец — меня попросту спишут со счетов, пока я буду немощными. Торг, операция, депрессия… А теперь невыносимо длительное и не менее утомительное восстановление.

Я принял ситуацию, иначе бы меня здесь не было. Отчасти из-за Филатовой, которая сказала правду: чем больше я тяну с разъяснениями, тем больше привлекаю внимания. Вчера ко мне в номер доставили ужин на тележке, из-под которой выпрыгнул папарацци. Уснул я голодный и злой, потому что к чертям перевернул подносы.

Я ненавидел быть в центре внимания и сейчас терпел изо всех сил. Даже несмотря на то, что в ведущем, который с пристрастием допрашивал меня и настырно переходил границы, меня раздражало все: от чмошной серьги в ухе до лоферов, которые тот напялил без носков.

— Приятно было иметь с вами дело, мистер Де Виль, — он пожимает мне руку своей потной худощавой ладошкой. Не могу ответить ему тем же, поэтому просто киваю и выхожу из студии.

Артур набирает меня с точностью до секунды — вот же контролер хренов.

— Я еще в тачку не сел, — расслабленно, потому что временно можно не контролировать каждый мускул на лице и в теле, спускаюсь по ступеням к ожидающему меня спонсорскому Porsche.

— Превью «Откровений Алекса Де Виля» набрало три миллиона просмотров за час. Ты ж моя сволочная кудрявая звездочка, Алекс!

Я закатываю глаза, опускаясь на кожаное сиденье, и киваю водителю.

— Ты не забыл, что нам на днях контракт продлевать? А ты вот прямо сейчас по тонкому лезвию ходишь.

Басистый хохот рвется из динамика с такой силой, что я убираю телефон подальше.

— Уменьшай мне процент, если хочешь, но я все равно скажу тебе, что ты сегодня был послушным мальчиком.

Нарывается.

— Скажи спасибо, что никому не съездил по морде.

— Спасибо, — все еще препротивно хихикая, болтает Артур. — Успеешь на церемонию награждения?

Едва слышу вопрос, напрягаюсь, даже сажусь ровнее и выглядываю в лобовое, чтобы убедиться в чертовых пробках.

— А то я такой довольный, что могу и отмазать тебя. Поехал бы расслабился на выходные куда-нибудь на Канары, чтобы уже на следующей неделе начинать тренироваться с Тошей, и…

— Постой, подожди! — судорожно перебиваю его я. Жмурюсь и массирую веки, пытаясь сообразить. — Ты же мне писал, что там упорная борьба, и Жасмин…

Специально не произношу имя Филатовой, будто, вылетев из моего рта, оно сорвет тумблер, и я просто не остановлюсь — спалю нас обоих.

— Размотала русская твою Жасмин, — Бартоли тоже из Франции, поэтому, по мнению Алекса, она, видимо, «моя», но это даже к лучшему. — С отрывом уничтожает во втором сете. Уже и так понятно все. Самый скучный финал на моей памяти…

— Я буду вовремя, — выдаю чуть более нервно, чем следовало бы, и, не прощаясь, отключаю вызов. А затем обращаюсь уже к водителю: — Заплачу любые деньги, если через полчаса будем на месте.

Мне везет. Лукас доставляет меня в пункт назначения на шесть минут раньше. Возможно, он имеет родственные связи с Шумахером, но мне не признается. Еще и деньги отказывается брать.

— Моя дочь — ваша поклонница, герр Алекс. Возвращайтесь в спорт, чтобы она не тосковала, это будет для меня лучшей наградой.

Черт, меня нельзя назвать сентиментальным. Я вообще не про это. Но тут меня даже в краску бросает от смущения.

— Вы, кажется, спешили…

— А, черт. Да. Спасибо. Привет дочери.

Я перепрыгиваю через три ступени на пути ко входу для персонала, когда на часах остается три минуты. Уже в холле пишу войсы Артуру, чтобы задержал начало, что я на подходе, что…

Все оборачиваются на меня, когда влетаю в ложе. Вон вице-президент Porsche удивленно приподнимает брови, вон вся организационная верхушка турнира пялится на меня. Я со сбитым дыханием после пятисекундной заминки, наплевав на тот факт, что даже не подумал переодеть джинсы во что-то более официальное. Уверенной походкой направляюсь к Никлаусу, с которым вел переговоры о Филатовой и который обещал всеми мыслимыми и немыслимыми способами доставить ее сюда, в Штутгарт, в обмен на мое участие.

— Успел, — сообщаю ему с тяжелым выдохом.

— Мы бы дождались.

Он вкладывает мне в руку ключи от подарочной тачки и говорит что-то еще, но я уже не слышу, потому что взгляд фокусируется на Ане. Не сдерживаю улыбки, потому что эта зараза вырядилась в ярко-синий под цвет Porsche, будто заранее знала, что победит. Это смело. И сумасбродно. Но определенно заслуживает уважения.

Она улыбается в камеру, машет рукой, принимает поздравления. Красивая до дрожи. А потом замечает меня. Вроде бы случайно. А может, потому что я слишком откровенно пялюсь на нее.

Короткое замыкание не дает нам отвести глаза. Мы не виделись несколько дней, а я за это время будто прожил целую жизнь без нее. Скучную, серую жизнь, лишенную радости. Осознал, что был не прав, что должен был пойти за ней — поймать, скрутить и все нормально объяснить. Несколько раз и на пальцах, если понадобится. Но психанул. А нужно помнить, что Аня младше меня. И совсем неопытная. Еще и вспыльчивая, как я. Мы с ней — два пламени. Если сойдемся, можем спалить все вокруг, и никто не выживет.

Ее бы уберечь от меня для какого-то хорошего мальчика, который будет землю целовать под ее ногами и в рот заглядывать, но… Да на хрен его, я эгоистично хочу ее себе. Поэтому, дождавшись окончания торжественной части церемонии награждения, сажусь в Porsche и выезжаю к принцессе, чтобы подарить ей тот самый победный миг, который она заслужила.

— Я не умею водить, — со слезами радости на глазах, чуть истерично посмеиваясь, сообщает мне Аня, пока мы позируем. Как раз когда я демонстративно протягиваю ей ключи от автомобиля, что, как сапфир, переливается всеми оттенками синего в паре метров от нее.

*^**

— Что? — переспрашиваю, наклонившись ближе, потому что громкая музыка заглушает ее слова, и я не уверен, что правильно расслышал.

— У меня нет прав! — она выдает это, как какой-то грязный секрет. Без обиды, без драмы, без злости. Она слишком счастлива, чтобы тратить на это время. А мне слишком не все равно, чтобы позволить ей облажаться на глазах у всего стадиона, когда она или не сможет тронуться с места, или вмажется в бортик у трибун, или еще, ни дай бог, задавит кого-нибудь.

— Садись, — говорю, боясь лишний раз вздохнуть рядом с ней, чтобы не наброситься при всех. Все в ней охрененно идеально даже после финального матча, где, уверен, пришлось потрудиться физически намного больше, чем это представил мне Артур.

— Алекс, ты не понял, я вообще…

— С другой стороны. Садись на пассажирское сиденье.

Скомандовав, я сам подхожу к автомобилю с водительской стороны. Падаю за руль. Даю по газам. И феерично под бурные аплодисменты увожу Филатову в подтрибунные помещения.

— А что о нас напишут? Отец меня убьет. Это было эффектно, Алекс! — она хохочет, аж повизгивая. Раскраснелась вся. Оглядывается по сторонам. А мне, оказывается, плевать на весь мир, когда она вот такая рядом.

— Скажешь правду, когда спросят: что не умеешь водить, а Де Виль любезно похитил тебя, чтобы облапать в Porsche.

Ее глаза загораются желанием, зрачки расширяются. Она провокационно кусает губу и произносит вопросительное «Да?». После которого я больше не в силах сдерживаться — нападаю на нее.

Проталкиваю язык между ее губ, которые, заводя меня, не хочет раздвигать. Давлю на затылок, чтобы даже не смела рыпнуться. Наматываю длинные волосы в хвосте на кулак и тяну вниз, чтобы получить доступ к шее.

Обожаю. Ее. Шею.

— Увидят же, Алекс…

Обожаю. Когда зовет меня. Алекс.

Еще акцент этот.

— Еще пять секунд, — шепчу хриплым от желания голосом, а она снова заливисто смеется и поддается мне. Во всем.

Отвечает почти дико. Не жалея, кусает мою щеку и подбородок. Едва не рычит на ухо. А после хнычет. Она хнычет, твою мать. И тянется сильнее, чтобы облизать в ответ. Чтобы задохнуться со мной. Сгореть в этой агонии.

А когда накрывает ладонью стояк, рвущий ширинку, я резко торможу.

— Так. Все. Стоп.

Сам не верю, что говорю это, но мы и правда играем в опасные игры. Отодвигаюсь от нее подальше. Отворачиваюсь, потому что это не помогает: картинка растрепанной Ани с припухшими губами и моей слюной на щеке возбуждает только сильнее. Смотрю перед собой, а потом просто… Накрываю ладонью свое лицо и смеюсь в нее.

— Что? — тут же встрепенувшись, Аня тянется, обтершись об меня грудью и животом, и смотрится в зеркало заднего вида, чтобы проверить, как выглядит. Судорожно приглаживает волосы, пытается бесполезно остудить ладонями горящее лицо.

Снова не сдерживаю смешок.

— Ну что? Я не вижу, у меня тушь размазалась или…

— Ты великолепна, Ань, — перехватив за запястье, торможу ее, а то нервничать начинает. — А вот я попал.

Она не сразу меня понимает. Затем слегка хмурит светлые брови. Делает глубокий вздох.

— Да мы оба попали, — говорит мне и следом утыкается лбом в мое плечо.

Меня нельзя назвать милым, но я с улыбкой поглаживаю ее макушку, как будто того требует момент. И мне приятно, я себя не насилую. Мне действительно хорошо и спокойно.

— Я поняла, о чем ты говорил, — бормочет сдавленным шепотом и отстраняется так, что между нами остается приемлемое расстояние. Хоть воздух и пропитан сексом, а напряжение почти звенит. — Что твой имидж может навредить мне. Я прочла ту статью про твою награду.

— Какую награду?

— Премия «Hottie». Самому сексуальному красавчику-теннисисту, которого все хотят, — она наигранно вздыхает и закатывает глаза, но я отчетливо вижу, что ей не так все равно, как хочет показать.

— Это полная лажа, Ань.

— Знаю.

— Я даже не ездил ее получать. Это развлечение для позеров вроде Циципаса.

— Ага, но список пятидесяти твоих женщин к статье все равно приложили.

Сука. Я уничтожу этот спортивный журнал.

— Мне ни хрена не льстит этот бред.

— И больше половины из них теннисистки. Помимо моделей Victoria’s Secret и певицы, которая была на том вечере Lacoste, где я…

— Ага, где ты поставила меня на место, Ань. Эй, посмотри на меня, — я сдавливаю ее подбородок чуть сильнее, чем следовало бы, и она морщит носик. Но мне главное, чтобы выслушала меня. — Ты же понимаешь, что это неправда?

Она смотрит на меня несколько секунд, не моргая. После едва заметно кивает.

— Да. Наверное, да, но…

— Никаких «но». Я рядом с кем-то просто постою, а нас уже в любовники записывают. Это грязно. И меня окружает вся эта грязь. Поверь, я тону в этой грязи, а ты такая…

— Чистая? — приподнимая уголки губ, шепчет она, оставаясь все еще немного грустной.

— Скорее невинная. Мне жаль пачкать тебя в этом дерьме.

Она понимает, знаю. Но вот принимает ли — другой вопрос. Кому захочется прятаться по углам, когда целый мир у твоих ног?

— Как твое запястье?

— Хорошо, — расслабляюсь, отпускаю ее, все еще оставаясь не совсем прилично рядом. — Пришли результаты анализов и тестов. Все окей. Разрешили начинать тренироваться, так что я еду во Францию.

Аня еще раз кивает.

— А я в Испанию. К подруге на свадьбу. Ну, к Исабель, ты ее знаешь.

Тоже, как дурак, киваю. Потому что понимаю, к чему все идет. Очередное расставание. Чертовски сложно все у нас с ней.

— Но я буду на «Ролан-Гарросе», — улыбается мне вымученно.

А до него гребаный месяц. Без нее. В тренировках. С больным запястьем, которое может ни хрена не восстановиться до конца, и тогда…

— Значит, увидимся там, да? — успеваю сказать, прежде чем нас прерывают посторонние голоса, которые заставляют вспомнить о том, что мы больше не одни.