Глава 15. План Лены

POV: Лена

— Опусти иглу на кафель, Лена, здесь реанимация новорожденных! — орет Анна Романовна, загораживая собой прозрачный купол кювеза.

Стеклянная дверь бокса с грохотом бьется об ограничитель. Больничная сорочка липнет к животу, расползаясь бурым пятном свежей сукровицы. Шов после кесарева сечения горит раскаленным прутом. В правой руке — стеклянный шприц с толстой стальной канюлей.

— Отойди в сторону, адвокатская подстилка! — хриплю, сплевывая на пол сгусток соленой слюны. — Отойди от моего ребенка!

Вера стоит у стены, прижимая ладонь к собственному животу. Ни дрожи в ее коленях. Ни капли паники в серо-зеленых зрачках. Только в пальцах шелестит свежий лист генетического заключения.

— Он не твой сын, Лена, — произносит Вера тихим, свистящим голосом. — И не мой.

— Ты лжешь! — делаю шаг вперед, волоча босые ноги по ледяной плитке. — Ты выдумываешь сказки, лишь бы отобрать его у меня!

— Посмотри на бланк эксперта, — Вера делает шаг навстречу, протягивая бумагу прямо к острию моей иглы. — Ноль процентов совпадения по моим аллелям. Ноль! В контейнере номер четыреста двенадцать лежал ооцит чужой женщины!

— Замолчи! — визжу, наступая на нее. — Я сама видела журнал заморозки! Твоя фамилия стояла в акте забора!

— Фамилия стояла на наклейке сейфа, — Вера чеканит звуки, глядя мне прямо в переносицу. — Соколова продала мои яйцеклетки четыре года назад на черном рынке иностранной суррогатной клинике! А в ячейку положила биоматериал отказной пациентки с улицы!

Шприц в моих онемевших пальцах вздрагивает. Воздух в легких мгновенно превращается в толченое стекло.

— Нет... — шепчу, роняя руку вдоль бедра. — Это невозможно...

— Вполне возможно, гражданка Воронова, — раздается из коридора глухой, уставший голос следователя Сорокина.

Капитан переступает порог палаты, держа ладонь на открытой кобуре. За его плечами маячат двое санитаров в белых плотных халатах.

— Доктор Соколова дала полные признательные показания десять минут назад в присутствии дежурного прокурора, — продолжает Сорокин, медленно сокращая дистанцию. — Четыре года назад весь фонд ооцитов гражданки Ефремовой был вывезен в клинику Никосии. В сейфе номер четыреста двенадцать хранился ооцит донора номер семьдесят четыре — женщины, умершей от онкологии два года назад. Этот младенец — полный сирота по генетической линии матери.

— Бросьте шприц, Лена, — мягко командует дежурный санитар, поднимая руки ладонями вперед. — У вас открылось внутреннее кровотечение, давление семьдесят на сорок.

— Не подходите! — рявкаю, вжимаясь лопатками в косяк. — Я выносила его! Моя матка разорвана ради его первого вдоха! Врачи вырезали из меня женское нутро! Я заплатила за него жизнью!

— И поэтому ты хотела вколоть ему препарат? — Вера указывает глазами на мой шприц.

— Здесь чистый физраствор! — захлебываюсь криком, швыряя пластиковый цилиндр под ноги следователю. Стекло глухо бьется о порог. — Я хотела напугать вас! Заставить охрану расступиться! Я хотела забрать его к себе на грудь!

Ноги подкашиваются. Стены палаты кренятся вправо, превращаясь в белесый туман. Руки санитаров подхватывают меня под мышки, не давая рухнуть на окровавленную плитку. Меня укладывают на подогнанную каталку.

— Подключите плазму, срочно в операционный блок номер два! — командует подоспевший реаниматолог.

Вера идет рядом с каталкой до самых дверей шлюза. Ее рука в кармане сжимает телефон.

— Вера... — шепчу, хватая ее за подол пальто слабеющими пальцами. — Андрей... Андрей отказался от сына?

— Полчаса назад в изоляторе, — отвечает она безжалостно, глядя на меня сверху вниз. — Подписал официальный отказ в присутствии понятых. Он считает тебя шлюхой, родившей от случайного сожителя.

— Он трус... — горькая желчь обжигает горло. — Жалкий, ничтожный червь...

— Ты знала об этом десять лет, Лена. Но продолжала лелеять свою месть.

— Я хотела занять твое место! — слезы текут по вискам, заливая уши. — Хотела войти в твой дом законной хозяйкой! Выгнать тебя на улицу с Мишей! Забрать все ваши миллионы!

— Мое место не продается, — Вера осторожно высвобождает край пальто из моей хватки. — А мальчик останется в клинике под государственной опекой.

— Нет! Не отдавай его в приют! — кричу во всю силу угасающего голоса, пытаясь приподняться на локтях. — Вера! Ты слышишь меня?! Забери его себе!

Вера замирает на пороге шлюза. Лицо ее превращается в застывшую маску.

— Зачем мне чужой генетический младенец, рожденный воровкой?

— Потому что это твой единственный долг передо мной! — хриплю сквозь кислородную маску, надеваемую врачом. — Десять лет назад ты пришла в мою палату и убила моего первенца своими словами! Ты сломала мою судьбу! Возьми этого мальчика! Дай ему свою фамилию! Спаси его!

Двери шлюза с глухим стуком захлопываются.

Колеса каталки грохочут по коридору операционного отделения. Лампы на потолке сливаются в одну сплошную слепящую полосу. Хирург над моей головой натягивает резиновые перчатки:

— Вводите пропофол. Готовьте коагулятор.

Сознание меркнет, проваливаясь в черную вязкую смолу.

Четыре часа спустя туман начинает рассеиваться.

Тяжелый запах антисептика, мерное пищание кардиомонитора над ухом. В носу торчат пластиковые трубки подачи кислорода. Шевельнуть пальцами стоит нечеловеческих усилий.

Опускаю взгляд вниз. Живот пустой. Впалый, перетянутый тугой давящей повязкой. Матки больше нет. Пустота внутри звенит ледяным колоколом.

Справа от кровати скрипит железная ножка стула.

Поворачиваю голову на подушке.

В кресле сидит Андрей.

На нем мятый серый пиджак без галстука, щеки поросли густой колючей щетиной, а под глазами залегли черные круги. На правом виске белеет полоска пластыря, закрывающая рассеченную рану. Рядом с ним стоит конвойный полицейский, скучающе разглядывающий вид за зарешеченным окном.

— Андрей?.. — сиплю пересохшим ртом.

Он вздрагивает, поднимая на меня налитые кровью глаза. В них нет ни капли жалости. Только животная ненависть и обида.

— Очнулась, дрянь? — шепчет он, наклоняясь к самой сетке кровати.

— Почему ты не в изоляторе?..

— Адвокат холдинга внес залог пять миллионов рублей, — кривит он губы в презрительной усмешке. — Следователь разрешил зайти сюда на пять минут перед моим домашним арестом. Я пришел плюнуть тебе в лицо, Лена.

— Андрей, послушай меня...

— Что слушать?! Твое вранье про великую любовь?! Ты подсунула мне чужого ублюдка! Украла биоматериал мертвой бабы! Разрушила мой бизнес, втоптала мое имя в грязь! Совет директоров отстранил меня от руководства девелоперским филиалом!

— Ты сам подписал фиктивный договор суррогатного материнства! — пытаюсь повысить голос, но из горла вырывается только сиплый свист. — Ты хотел обмануть Веру!

— Я хотел сохранить семью и активы! — шипит он, брызгая слюной на простыню. — А ты использовала меня как половую тряпку! Знаешь, куда поедет твой выродок из кювеза? В дом малютки номер два! Я лично отозвал все гарантийные письма фонда! Ни рубля на его лечение холдинг не даст!

— Не смей трогать ребенка, мразь!

— Он сдохнет в казенной палате, Воронова! — цедит Андрей, поднимаясь со стула. — А ты сгниешь на тюремной койке за кражу медицинских препаратов и мошенничество! Я позабочусь, чтобы тебе дали максимальный срок!

— Время вышло, гражданин Ефремов, на выход, — конвойный трогает его за плечо.

Андрей резко разворачивается и шагает к двери, даже не оглянувшись.

Остаюсь лежать в абсолютной тишине. Слезы бессилия выжигают кожу на щеках. Все кончено. Мой грандиозный план рухнул. Андрей предал меня второй раз за жизнь. Сын обречен на сиротский приют. Свобода потеряна. Здоровье уничтожено навсегда.

Дверь палаты снова открывается с легким шорохом.

На пороге появляется Вера.

В руках она держит плотную картонную папку синего цвета с золотой гербовой печатью отдела опеки и попечительства. Шагает размеренно, ступая мягкими кожаными сапогами по больничному линолеуму. Садится на освободившийся стул.

— Ты слышала Андрея? — шепчу я, глядя в потолок.

— Слышала каждое слово за дверью, — отвечает Вера ровно. — Он всегда был предсказуем в своей низости.

— Ты пришла позлорадствовать? Посмотреть на труп бывшей подруги?

Вера молча открывает папку, извлекая оттуда белый лист свидетельства о рождении с водяными знаками.

Кладет документ мне на грудь.

Опускаю подбородок.

Графа «Ребенок»: Ефремов Лев Андреевич. Графа «Мать»: Ефремова Вера Николаевна. Графа «Отец»: Ефремов Андрей Сергеевич.

Дыхание перехватывает. Глаза расширяются от шока.

— Что это?.. — шепчу онемевшими губами.

— Я оформила усыновление через экстренный протокол департамента социальной защиты, — Вера смотрит мне прямо в душу с ледяным спокойствием. — Мальчик признан моим законным сыном. Лучшие неонатологи города перевели его в отдельный платный бокс. Он будет жить в моем доме. Расти вместе с Мишей и моим будущим вторым ребенком.

— Ты... ты забрала его себе? — слезы брызжут из моих глаз с новой силой. — Зачем, Вера?! Он же генетически чужой!

— Чужих детей не бывает, когда на кону стоит человеческая жизнь, — произносит она твердо. — Но у этого решения есть цена, Лена.

— Какая цена?..

Вера наклоняется к самому моему лицу:

— Ты подпишешь пожизненный судебный запрет на приближение к мальчику и моей семье. После выписки из стационара ты получишь билет в один конец до Владивостока и скромную однокомнатную квартиру на окраине. Мой адвокат обеспечит тебе условный срок по делу Соколовой вместо тюремной колонии. Ты исчезнешь навсегда.

— А если я откажусь?

— Если откажешься, документ на твоей груди превратится в пепел через пять минут, — ее голос звенит сталью. — Ребенок отправится в дом малютки, а ты уедешь по этапу на шесть лет общего режима. Выбирай.

Сжимаю пальцами шершавый край гербового листа.

Мой мальчик будет жить в тепле. Он будет сыт, одет, защищен. Он вырастет в богатстве, никогда не узнав ужаса казенных стен. Вера станет для него матерью. Настоящей, сильной, несокрушимой. Той матерью, которой я никогда не смогу стать.

— Дай ручку, — шепчу сквозь рыдания.

Вера протягивает мне тяжелое золотое перо.

Пальцы выводят неровную корявую подпись на согласии об отказе от любых родительских притязаний. Чернила сохнут мгновенно.

Вера забирает документ, аккуратно пряча его в синюю папку. Встает с кресла.

— Прощай, Лена.

Она поворачивается и делает шаг к выходу.

В эту секунду я приподнимаюсь на локтях, превозмогая адскую вспышку боли в растерзанном животе:

— Стой, Вера!

Она оборачивается у самых дверей, вопросительно приподнимая бровь.

— Ты думаешь, ты выиграла эту партию? — оскаливаюсь я, чувствуя вкус собственной крови на зубах. — Ты думаешь, сможешь спрятать всех своих скелетов за красивыми печатями?!

— О чем ты говоришь?

— Десять лет назад, когда Андрей покупал чужого младенца Мишу в приюте... — шепчу я с торжествующим ядом. — Он заплатил врачам не только за подмену карты! Он скрыл от тебя главное! Твой настоящий первенец не умер от асфиксии в родах, Вера! Он жив! И все эти десять лет он живет в семье твоей родной сестры!