Глава 14. Доказательства

— Лена записала ребенка на мое имя, находясь на операционном столе? — переспрашиваю я, вжимая телефонную трубку в ухо так сильно, что пластик врезается в хрящ.

— Да, Вера Николаевна, — голос дежурного хирурга реанимации в динамике звучит сухо, утомленно. — Перед введением общего наркоза пациентка подписала добровольный отказ и заявление о передаче прав законной генетической матери. Новорожденный мальчик переведен в кювез отделения патологии. Матку спасти не удалось, кровопотеря критическая, женщина на искусственной вентиляции легких.

— Я сейчас буду в больнице. Обеспечьте отдельный пост охраны у бокса младенца.

Сбрасываю вызов.

Степан жмет на газ, служебная машина с воем несет нас по ночным улицам прочь от набережной. Сзади сидит притихший Миша, прижимая к груди остывшую кружку.

— Мама, — тихо зовет сын, глядя сквозь темные стекла очков. — Тот злой дядя юрист... он арестован?

— Степан вызвал наряд к складам, его уже пакуют оперативники, — поворачиваюсь к мальчику, гладя его по плечу. — Сейчас мы отвезем тебя домой к бабушке, а мне нужно закрыть документы в институте акушерства.

— Крёстная Лена родила братика?

— Да, Миша. Братика.

Спустя полчаса Степан высаживает меня у освещенного неоновыми лампами пандуса городской клинической больницы.

В холле реанимационного блока пахнет антисептиком, озоном и бедой. У входа в крыло интенсивной терапии меня встречает Анна Романовна — мой новый адвокат по семейным делам, сорокапятилетняя женщина в строгом темно-синем брючном костюме. В руках она держит увесистую кожаную папку с золотым тиснением.

— Вы вовремя, Вера Николаевна, — Анна подает мне сухую цепкую ладонь. — Документы по экспресс-изъятию готовы. Я перехватила протокол Сорокина.

— Что с арестованным Андреем? — быстро спрашиваю я, расстегивая пальто и ступая по кафельным плитам коридора. Боль в пояснице напоминает о моем собственном седьмом месяце.

— Вашего мужа допрашивают в изоляторе временного содержания, — адвокат идет в ногу со мной, листая бумаги на ходу. — Ему вменяют незаконный оборот оружия, угрозу убийством и соучастие в коммерческом подкупе криобанка. Он полностью раздавлен. Твердит, что выполнял указания юриста Вадима.

— Андрей всегда сваливает вину на чужие плечи. Где младенец?

— В боксе номер три. Но возникла серьезная юридическая коллизия.

Останавливаюсь перед стеклянной перегородкой неонатологического отделения.

— Какая еще коллизия, Анна? Лена подписала отказную!

— Отказная подписана в состоянии геморрагического шока перед введением тиопентала натрия, — адвокат понижает голос до шепота, придвигаясь ближе. — Любой суд признает такую подпись недействительной, если Лена очнется и подаст иск. Нам нужны прямые материальные доказательства. Железобетонная генетическая база.

— У меня есть полная копия архива сейфа номер четыреста двенадцать, — достаю из нагрудного кармана флешку. — Протокол подтверждает: Лена выкрала эмбрион из моей партии.

Анна надевает тонкие очки, бросая взгляд на пластиковый корпус накопителя:

— Этого мало для немедленной регистрации опеки в органах ЗАГС без присутствия суррогатной матери. По нашему законодательству родившая женщина имеет приоритет, пока не доказан факт подмены чужого ооцита. Нужен срочный сравнительный ДНК-тест прямо сейчас, пока ребенок лежит в реанимации.

— Делайте забор биоматериала немедленно.

— Я договорилась с независимым судебным экспертом, он ждет в процедурном кабинете. Нужен буккальный эпителий младенца и ваш образец слюны. Но есть еще одна деталь, Вера Николаевна.

— Говорите прямо.

— В базе данных сейфа указан биологический отец — донор под шифром Д-882.

В груди мгновенно закипает ледяной холод.

— Да, — выдыхаю я, глядя адвокату в глаза. — Андрей генетически бесплоден.

— Если мы откроем этот факт в суде при разводе, ваш супруг потеряет любые права на второго ребенка, — жестко чеканит Анна. — Но вы тоже окажетесь под прицелом органов опеки. Судья спросит: откуда взялся донор? Почему муж не подписывал согласие на использование донорской спермы четыре года назад?

— Потому что муж ничего об этом не знал, — отрезаю я, сжимая край халата. — Доктор Соколова четыре года назад провела подсадку донорского биоматериала по моей личной просьбе, выдав материал за очищенную сперму Андрея. Я спасала его самолюбие. Я не хотела разрушать его мужское достоинство.

Адвокат присвистывает, качая головой:

— Значит, вы обе держали его на поводке фальшивок.

— Я держала семью, Анна!

— Теперь это оружие против вас, — юрист распахивает пластиковую дверь процедурного блока. — Идемте. Эксперт берет мазок.

В палате полумрак. Мерно пищат электронные датчики сатурации и пульса.

Посередине комнаты стоит прозрачный пластиковый бокс-кювез. Внутри, укутанный тонкими трубками капельниц и дыхательным катетером, лежит крошечный мальчик. Вес чуть больше полутора килограммов. Тонкая красноватая кожа, темный пушок на голове, сморщенные пальчики с полупрозрачными ноготками. Он тяжело, часто дышит крошечной грудью.

Мое сердце сжимается в болезненный комок.

Подхожу к кювезу, касаясь кончиками пальцев теплого оргстекла.

— Здравствуй, маленький, — шепчу я, чувствуя, как собственный живот натягивается твердой судорогой. — Ты прошел через кошмар. Но ты дома.

— Вера Николаевна, откройте рот, — седой мужчина в белой шапочке подносит стерильный ватный зонд к моим губам.

Быстро провожу палочкой по внутренней стороне щеки. Эксперт прячет зонд в пластиковую пробирку с индивидуальным штрихкодом. Второй зонд касается ротовой полости младенца в кювезе.

— Экспресс-анализ методом полимеразной цепной реакции займет сорок минут, — эксперт убирает контейнеры в термосумку. — Оборудование в соседней лаборатории настроено.

— Я жду результат здесь, — опускаюсь на твердый кожаный стул у стены.

Анна садится рядом, выкладывая на колени стопку бланков:

— Пока идет тест, подпишите заявление на временное изъятие ребенка органами опеки под ваше поручительство. Главврач дал согласие на основании постановления СК. Андрей подписал отказ от любых претензий полчаса назад в ИВС.

— Он отказался от сына? — вскидываю брови, чувствуя волну брезгливости.

— Следователь Сорокин показал ему выписку о бесплодии из сейфа Соколовой. Ваш супруг устроил истерику в камере, разбил костяшки о железные нары и подписал всё, что ему подсунули. Он считает, что ребенок зачат от случайного любовника Лены.

— Пусть считает так дальше, — беру гелевую ручку, оставляя размашистую подпись на гербовых листах. — Меньше проблем при разделе имущества.

— А что с Леной?

— Лена без сознания. Врачи оценивают состояние как крайне тяжелое. Сепсис удалось предотвратить, но восстановление займет месяцы.

Дверь лаборатории скрипит, прерывая разговор.

Седой эксперт выходит в коридор, держа в пальцах теплый лист свежей распечатки с графиками аллелей. Лицо его напряжено, лоб изрезан глубокими морщинами.

— Эксперт Семенов? — вскакиваю с кресла, придерживая тяжелый живот. — Каков процент совпадения? Девяносто девять и девять?

Мужчина молча протягивает мне лист, указывая пальцем на нижнюю графу заключения:

— Вероятность вашего биологического материнства составляет ноль процентов, гражданка Ефремова.

В ушах начинает оглушительно звенеть. Стены коридора плывут перед глазами.

— Что?.. — мой голос срывается на сиплый шепот. — Вы ошиблись! Повторите пробу!

— Ошибки нет, маркеры проверены дважды, — эксперт качает головой. — Вы не являетесь генетической матерью этого ребенка. Ооцит принадлежит другой женщине.

В эту секунду телефон Анны взрывается громким рингтоном. Адвокат принимает вызов, бледнея на глазах:

— Да, Сорокин... Что?! Повторите!

Она опускает трубку, глядя на меня с ужасом:

— Вера Николаевна... Лена Воронова только что очнулась в реанимации. Она отключила капельницы, встала на ноги и покинула палату интенсивной терапии, прихватив с собой заряженный шприц из процедурного кабинета. Она идет сюда.