Бонус
— Мам, — задумчиво шепчет четырёхлетний Олежка, вертя в руках миниатюрную модель самолёта. — Ты мне купишь на завтра цветы?
— Какие?
— Самые красивые!
— Хорошо, если ты сам поможешь мне выбрать, — машинально бормочу, покачивая люльку уснувших двойняшек и, спохватившись, озадаченно оборачиваюсь к нашему старшенькому. — А зачем тебе цветы?
— Для другой мамы. Деда всегда ей приносит, я тоже хочу. Он говорит, она нас видит. Значит ей понравится какой я у вас настоящий мужчина.
— Конечно, видит, родной. Она тобой гордится, — прижимаюсь губами к двойной макушке мальчика, не переставая умиляться тому, как сильно он похож на отца. Он будто впитал всё лучшее и любимое мною, став стопроцентным продолжением Марка. — Она тобой гордится, даже не сомневайся.
— Дед тоже так говорит. А ещё я научил его улыбаться.
— Неужели? — надеюсь, моё вытянувшееся лицо выглядит не слишком странно. — И каким образом?
— Э-э-э… — нерешительно тянет сорванец, явно жалея, что затронул эту тему. — Ну, я немного поиграл в его мастерской… устроил такую битву!
— Ты уверен, что он улыбался? — с сомнением тяну, с одной стороны растроганная восторгом в глазах ребёнка, а с другой вспоминая как трепетно Богдан относится к неприкосновенности своей территории.
— Да, — не задумываясь, кивает Олег и добавляет, спрыгивая с моих колен. — Он даже назвал один самолёт «Свободой» и запустил его в окно, а потом мы смотрели, как тот запутался в кустах. Папа пришёл! — Тут же срывается, услышав щелчок входной двери.
А я медлю, любуясь нашими двойняшками и в который раз благодарю науку за изобретение суррогатного материнства, хотя это больше похоже на чудо. Мои и Марка родные дети — возможность которую я долго отметала, боясь неудачи. Я так привыкла жить ни на что не надеясь, что если бы не настойчивость мужа, так бы и не решилась впустить в себя надежду.
Именно он каждое утро начинал с уговоров, умоляя вновь наполнить наш дом капризным плачем, топотом маленьких ножек и заливистым смехом пока я не сдалась, признав, что наши желания так похожи.
— Ты сегодня рано, — повернувшись, замечаю Марка, который уже несёт сына на руках, тихо входя в детскую.
— Я просто сильно соскучился, — тянется за поцелуем, но замечая мой неодобрительный кивок, замирает.
Пытливые карие глазки, точь-в-точь как у отца, так и бегают, взглядом окидывая сначала меня, потом возвращаясь к Марку. И сразу не понять, толи он что-то замышляет, толи просто рассматривает родителей.
— Ла-а-адно, целуйтесь, я закрою глаза, — фыркает Олежка, зажмуриваясь так, чтобы можно было подглядеть. Маленький хитрец!
— Нет, лучше мы расцелуем тебя.
Не сговариваясь, мы с Марком утыкаемся в пухлые щёчки изворотливого сынишки, который усердно машет головой, уворачиваясь и изо всех сил пытаясь высвободиться.
— Сбегай на кухню и принеси бутылочки. Обжорки скоро проснутся.
— Хорошо, мамуль, — спустившись на пол, Олег не торопится убегать, умоляюще смотрит, покусывая нижнюю губу. — А можно я покормлю Ташу?
— Конечно, котик.
— Ты самая лучшая, знаешь об этом? — говорит в полголоса Марк, притягивая меня в тесные объятия и целуя сладко, неспешно, не желая отпускать даже после первого требовательного писка Сашки. Таким жалобным и требующим внимания тембром обладает именно она, это Таша — спокойная, тихая противоположность сестры, которая может заснуть даже под папину колыбельную в стиле рок баллады.
— Ты тоже ничего, Вжик.
— Завтра же займусь поиском няни, — с серьёзным видом объясняет дочери, чему она помешала, осторожно беря её на руки. — И покажу твоей маме, что я не просто «ничего», а очень даже «ого-го».