Эпилог

Конец осени принёс с собой проливные дожди и обострение бабушкиных болячек, что окончательно убедило меня в обоснованности переезда. Не сказать, что ведение небольшого хозяйства и работа за гроши в местном медпункте предел моих мечтаний, но родные стены если не лечат, то тоску притупляют ощутимо. Здесь, вдали от давящей апатии многоэтажек на праздные сожаления попросту не остаётся ни времени, ни сил.

За осенью прошла зима, которая в свою очередь порадовала неожиданными новостями из города — весь посёлок гудел о человечности председательского внука, основавшего центр помощи беременным женщинам и молодым матерям, оказавшимся в трудной жизненной ситуации. Название центра Живилов выбрал говорящее: «Дар жизни», дословно повторяющее значение моего имени.

Бабушка своё мнение по этому поводу обозначила едко: «Раскаяньем загубленную жизнь не подлатать». Ну а мне стало на порядок легче дышать, ведь наличие у Марка времени и сил на благотворительность явный признак того, что угрозы Старкова брошены на эмоциях. По крайней мере, никто ни с кем не воюет, все живы-здоровы и надеюсь счастливы. Об Олежке я себе думать запретила, слишком болезненной оказалась потеря. Родной отец не даст его в обиду, уверенности в том мне достаточно.

На посёлок плавно опускаются сумерки, принеся с собой окончание очередной рабочей недели. Проверив электроприборы и полив напоследок герань, перед выходом из кабинета тщательно повязываю на шее связанный бабушкой тёплый шарф. Апрель в этом году выдался необычайно холодным.

Деревья по обочинам дороги укутаны в колкую изморозь, хотя недавние сугробы сейчас больше напоминают посеревшее рваное одеяло. Небо затянуто снежными тучами, ещё чуть-чуть и пришлось бы жалеть о забытом в спешке фонарике, но знакомые с детства места даже пустынными не внушают опаски. Только усиливают груз одиночества — вот к нему мне действительно сложно привыкнуть.

Это своего человека найти сложно, а дорогу домой ноги сами отыщут.

За унылыми мыслями как-то незаметно добираюсь до хлипкой калитки на самом краю посёлка. Свет над крыльцом вызолачивает грунтовую тропинку, отогревая мыслью, что меня здесь ждут. И глубокое чувство стыда на секунду сжимает сердце. Сколько всего было сказано сгоряча! Тогда я не осознавала своей неблагодарности по отношению к бабушке, а сейчас не представляю, о ком бы стала заботиться, не будь у меня её…

— Бабуль, я до… — не договорив, застываю пронизанная внезапным холодом, сковавшим горло при виде сложенных у стены мужских ботинок. В таких к нам может заявиться только один гость, но ему сюда никак нельзя.

На негнущихся ногах захожу на кухню, наполненную горьким ароматом хризантем, несколько раз моргаю, отчего, впрочем, увиденная картина никуда не исчезает. Бабушки почти не разглядеть за стоящей на столе охапкой цветов, зато сидящий рядом Марк, покаянно спрятавший лицо в своих ладонях смотрится чудесатее некуда.

— Живилов? — растерянно смотрю в его покрасневшие глаза, не зная то ли радоваться, то ли злиться, что рискнул всё-таки поступить по-своему. А потом вспоминаю ультиматум Богдана, и тело как в жар бросает. — Вот зачем ты приехал? Я всё тебе сказала. Уходи!

— Ты — да, сказала. Теперь меня выслушай.21b4bc

Как же я соскучилась по тембру его голоса! Так сильно, что хочется зажмуриться и слушать его, тонуть в нём… хоть до самого рассвета. Но вместо этого качаю головой.

— Олежке лучше свои сказки почитай.

Надеюсь, он спишет надлом на простуду.

— Вместе почитаем. Он здесь. Но сначала нам нужно поговорить.

Знаю, что нельзя показывать эмоций, но увидев как он, говоря о сыне, кивнул вглубь дома, ноги сами несут меня назад — в сторону моей комнаты. Не нужны мне сейчас разговоры, мне Олежка нужен.

Едва не споткнувшись о сброшенную на пол спортивную сумку, падаю на колени у кровати где, не смея выдохнуть, заливаюсь слезами. Я кожей чувствую исходящий от ребёнка свет, так же реально и отчётливо как чувствовала год назад, когда впервые взяла его на руки. Мозг до сих пор где-то в отключке, отказывается верить в реальность происходящего, в то время как сердце щемит от нежности. Всё смотрю на посапывающий мираж, сжав челюсть, чтоб тоска не сорвалась всхлипом, понимая, что до жути боюсь проснуться.

За спиной слышно как тихо вздыхает бабушка, как что-то успокаивающе бормочет Марк, а Олежка всё никуда не исчезает, остаётся лежать передо мной, такой выросший, ещё сильнее ставший похожим на отца. Его чёрные вихры гуще, чем я помню, ресницы отбрасывают тень на округлившиеся щёки и самое бесценное — влажные губы вдруг растягиваются в неосознанной улыбке, будто он тоже почувствовал свет моей любви. Разве это не чудо?

— Дарина, — спустя немного времени бабушкина ладонь мягко накрывает моё плечо, оттягивая назад. — Я пригляжу за ним. Сходите уже, поговорите, сколько можно травить друг друга? Ты только выслушать его постарайся, Марк пусть и бедовый, но рядом с ними ты оживаешь. Проклятие он твоё, хоть беги, хоть прячься.

Вот уж верные слова. Минуло одиннадцать лет, но мы как намагниченные вновь притянулись один к другому, словно та далёкая и единственная ночь соединила нас навечно, чтобы затем разлукой испытать силу этой связи. Сейчас я уверенна в одном — моих чувств хватит на всё: принять Марка таким, каким его полюбило сердце, воспитать Олежку в заботе и обожании, стать наконец-то целой рядом со своими любимыми мужчинами. И только тревога за них непреклонно напоминает кто, а главное как загнал нашу троицу в угол.

Всплывшие воспоминания отрезвляют, рассеивая розовую дымку пущенную переизбытком навалившегося счастья.

— Ты махровый эгоист, — едва притворив за нами дверь кухни, бросаюсь в словесную атаку, напрочь забыв все бабушкины наставления. Выслушать? Ну уж нет, не дождётся. Раньше надо было голову включать, а не постфактум. — Думаешь, как всегда только о себе. Даже ребёнка в ночь привёз за тридевять земель. К чему этот неоправданный риск? Позлить Богдана? Потешить уязвлённое эго? — внимательный взгляд Марка скользит по моей руке, невольно потянувшейся к его плечу, но безжизненно опавшей на полпути. Затем поднимается к глазам в попытке отыскать неувязку между бушующими во мне эмоциями и резкими словами. Я не могу позволить себе осечку, играть так до конца. Хватит с него моего импульсивного бегства к Олежке. — Слышать больше не хочу твои россказни, наелась ими по самые уши.

— Непослушная упрямица, совершенно не умеешь прислушиваться к советам.

— Умею, — огрызаюсь, внутренне содрогаясь от тоски, готовая пойти на что угодно, лишь бы вездесущий Богдан не прознал о приезде Марка и не привел в исполнение обещанные угрозы. — Не ты ли мне советовал выдохнуть и перестать себя топить? Именно этим я здесь и занимаюсь: пробую жить для себя. Пытаюсь дышать полной грудью без оглядки на загубленное прошлое, вместо того, чтобы страдать по не сложившемуся будущему.

— Я это уже слышал, — потоптавшись на месте, дабы не дать мне обойти себя, Марк уверенно шагает навстречу. — Может быть, сделаешь исключение? Выслушаешь кого-нибудь кроме себя.

— Слишком много исключений для тебя одного. Что это? — растерянно киваю на две массивные шкатулки. Уж чего я не ожидала, так это очередных сюрпризов. Его приезд сюда сам по себе может понести за собой массу проблем, и я совершенно не готова ставить Марка перед выбором. Ни полгода назад не была готова, ни сейчас.

— Выбирай.

— Не буду, — крепко зажмуриваюсь, боясь увидеть содержимое, так как Марк тянется к одной из шкатулок.

— Ты даже не знаешь что там, а уже противишься.

Вибрации его голоса мягкие, умиротворённые, но в то же время говорит он достаточно решительно, чтобы я не испытывая наших нервов позволила ему себя обнять.

— Я помню нашу первую ночь. И помню свои слова. Я говорил, что не сделаю ничего такого, чего ты сама не захочешь. Так и сейчас. Только тебе решать, принимать моё предложение или нет. Левая шкатулка пустая, в ней кроме кольца, снятого сегодня вместе с трауром ничего нет. Я вернул Богдану всю подаренную нам с Гелей недвижимость и уже пару месяцев работаю в другой фирме. Вопрос с Олежкой мы так же решили на холодную голову. Ему было нужно время пережить утрату, оплакать своё горе и понять, что даже самые вышколенные няни никогда не заменят ребёнку настоящей материнской заботы, которую малышу можешь дать только ты. Если ты выберешь её, мы… — слышно, что слова даются ему с трудом, он буквально вырывает их из сердца. Рвёт он, а боль общая. — Я заберу её с собой, и мы больше тебя не потревожим.

— Что во второй? — шепчу, всё ещё находясь в плену любимых рук, не решаясь открыть глаза, будто от этого он может исчезнуть.

— А во второй основная причина задержки. Мне нужно было достойно приготовить дом — если захочешь, наш с тобой дом — к приезду хозяйки. В ней ключ. Он в любом случае твой, документы уже оформлены.

— Если уж возвращаться к прошлому, может, вспомним не менее громкие слова? У тебя своя жизнь — у меня своя. Как долго будет длиться наша идиллия — год, пять лет, пока ты наиграешься и решишь, что каждый вновь сам по себе?

На мгновение мне кажется, что он сейчас развернётся и закроет за собой дверь, оставив мой крик души без ответа. Но Марк остаётся стоять на месте, до побеления прикусывает нижнюю губу, внимательно глядя на меня исподлобья. В карих глазах только сожаление и… понимание. Безоговорочное принятие.

— Нет у меня больше своей жизни. Есть только вы — ты и Олег. Знаю, мой поступок ужасен, поэтому я не прошу у тебя ни прощения, ни жалости, так как не достоин ни того ни другого. Я прошу у тебя шанс, один единственный шанс сделать всё, чтобы ты была счастлива. Будь моей женой, Дарина.

Что мне нужно для счастья? Того же, что и любой женщине — материнства, заботы, надёжной опоры и в первую очередь мужества, чтобы принять себя настоящую. Да, я неизлечимо больна. Им. И единственный способ вылечиться, это перевернуть лист, оставить всё плохое там, куда никогда до него не дотянуться — в прошлом.

— Да, — тихо выдыхаю ему в подбородок. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга: он — с недоверием, дрожащими каплями на веках, а я — прислушиваясь к себе, чувствуя, облегчение, будто ремни, связывающие грудную клетку, вдруг рассыпались пылью. — Знай, это не прощение и не жалость, я просто тебя люблю. Любым.