Глава 32

«Что же я наделала…», жмурюсь, кусая губы, из последних сил сдерживая желание уткнуться лицом ему в плечо, чтоб на эмоциях не сделать ещё хуже, чем есть. Я же не нарочно. Я не хотела подкосить его, просто сорвалась. Вырвалось разом за долгие годы.

— Я до последнего надеялся, что наша встреча не дешёвый фарс, Дарина, — голос Богдана срывает с нас шоры скорби, холодом прокатываясь по нервам. — Видимо мне никогда не понять, что вы нашли в этом расчётливом подонке. Ладно, ты — подобие своей предшественницы, такая же мастерица замыливать глаза на свою сучью натуру, но Геля?!

Вздрогнув, устремляю взгляд за спину Марка, в тот самый момент, когда он, разомкнув объятия, разворачивается, чтобы закрыть нас с Олежкой от мрачного как грозовая туча Старкова.

— Выбирайте выражения, папочка, — в тоне Живилова рычит предупреждение. — То, что Дарина по дурости стала вашей женой, ещё не повод мешать её с грязью. Что ж вы, моралист такой, когда подкатывали к ровеснице дочери, об её мотивах не беспокоились? Самолюбие не терпелось потешить? Или скажете, старый идиот до сих пор верит в сказки? Блевать охота от всего этого лицемерного пафоса.

— Вот оно, твоё истинное лицо, щенок, — с парадоксальным спокойствием усмехается Богдан. — Где была твоя брезгливость, когда состояние на горбу этого старого идиота заколачивал? Теперь-то понятно, контракт не держит, можно и поборзеть. Признаю, не учёл, что ты мою девочку на тот свет отправишь, а надо было. Так и не приучила меня жизнь с опаской относиться к плебеям вроде тебя. С шакалами всегда нужно держать ухо востро. Ты, сучёнок, убил её. Угробил своим безразличием.

— Да, я никогда не любил Ангелину. Кого это волновало, когда она вдруг присмотрела живую игрушку? Ни её, ни меня, ни тем более вас. Всех всё устраивало. Она получила свадьбу мечты, я — обещанное место в фирме. Каюсь — с верностью погорячился, было пару моментов, когда дал слабину, но при этом ни разу не позволил себе изменить открыто. И никогда, ни за какие блага я бы не разрешил ей пойти на такой риск. Мы столько лет успешно предохранялись, перестраховываться не было причин. А деньгами меня упрекать не нужно, я их все до единой копейки своими мозгами и потом заработал, десятикратно вернул стартовый пинок. Поэтому советую остыть где-нибудь вне стен моего дома, чтобы не пугать родного внука.

— Дарина, отдай ему ребёнка. Мы уходим.

— Она никуда не пойдёт, — тихо, но с непоколебимой твёрдостью возражает Марк.

Болезненно зажмурившись, я упираюсь лбом в лопатку своего защитника и слушаю, как в повисшей тишине бешено колотится его сердце. Всего пара секунд, чтобы осмыслить, что это и есть конец, предначертанный нам изначально, тот самый к которому мы так долго и упорно шли. Неужели он так ничего и не понял?

— Ошибаешься, — пренебрежительно отзывается Богдан, глядя на зятя мутными глазами. — Обоих тебе никогда не заполучить, уж поверь, я об этом лично позабочусь. Ангелина тебя любила, а ты её у меня отнял. Настал мой черёд забрать у тебя самое дорогое. С тобой останется либо сын, либо она. Выбирай кто тебе дороже. Прямо сейчас. Не вынуждай меня принимать крайние меры. Закон будет на моей стороне, можешь не сомневаться, а где не справится он, помогут всего пара звонков нужным людям. Поверь, ты не захочешь знакомить с ними свою подругу детства.

— Вон из моего дома, — мрачно цедит Живилов, делая шаг вперёд. — Мой сын и моя женщина останутся со мной.

Ну вот и понеслась…

— Марк, забери у меня ребёнка.

— И угрозы свои показать, куда засунуть? — ровно и холодно проговаривает он, игнорируя мою просьбу, явно готовый размять кулаки.

Ещё один его угрожающий шаг навстречу издевательски осклабившемуся Богдану, а из меня вырывается сухой, безжизненный смешок.

— За-бе-ри, — проговариваю по слогам, вкладывая хныкающего малыша в руки Марка, и зло ухмыляюсь, читая на его лице полнейший эмоциональный ступор. — Какой выбор? Какая к чёрту твоя женщина, Вжик? Когда ж ты думать головой начнёшь-то?

— Дарина, — у тебя истерика, не лезь. Со своими проблемами я сам как-нибудь справлюсь, займись лучше ребёнком. Ты нужна ему. Мне нужна. Давай после…

Мой хриплый холодный смех обрывает его на середине слова.

— Идиот.

— Дарина…

— Какой же ты, Живилов, идиот! Плевать я на вас хотела, — чётко чеканю каждое слово, стараясь не смотреть на Олежку. Всё внимание Марку, чьё лицо за доли секунды исказилось до неузнаваемости. В глубине карих глаз под налётом недоумения зарождается даже не человеческая — звериная боль, настолько она жуткая в своей немоте. И сердце кровью захлёбывается от непереносимого ада, в котором меня заживо сжигает эта ложь. Я порывисто выдыхаю, уговаривая себя продержаться ещё немного, нужно чтобы он поверил, иначе в следующий раз я его увижу либо за решёткой, либо в могиле. Нет у меня никакой уверенности в адекватности мужа. — Ты был мне нужен тогда, а не спустя десяток лет. Теперь твои попытки что-то исправить выглядят тупо и жалко. Не будь навязчивым, Марк. Такое не прощают. Богдан, я подожду у машины.

Старков не отвечает, просто продолжает улыбаться сопернику, пропуская меня вперед. За порогом детской время словно застывает. В тумане апатии только затихающий плач Олежки звонко ударяет по нервам. Понятия не имею, что ждёт меня дома, но страха как такового нет, я вообще перестала соображать что делаю.

Богдан всю дорогу молчит. Весь его выговор — пара смазанных взглядов куда-то сквозь кожу и плоть, как будто меня не стало. Впрочем, это и к лучшему, как воздух не сотрясай, а главные слова уже сказаны.

Доехав, на автомате захожу в свою комнату, собираю документы и ту немногую одежду, которая не куплена на деньги Богдана. Напрошусь переночевать у Людки, общительная медсестра давно зазывает меня в гости. Уволюсь с работы по собственному желанию и на радость бабушке начну жизнь с чистого листа. Как можно дальше от Марка. В конце концов, вместо кошки можно завести пару золотых рыбок.

Почти уже касаюсь ручки входной двери, когда в спину мне прилетает холодное:

— Это единственно правильное решение. Исчезни. И так много времени потеряли.

— Прощай.

Я ничего не потеряла, ведь у меня ничего и не было, помимо того чего никому и никак не отнять — моей искалеченной, ненормальной любви. Поздно и глупо сожалеть о том, что так вышло, когда сама же и показала ему, как это больно, жить кем-то другим.

Я подарила Марку свой пропахший скошенным клевером август, свой залитый слезами ноябрь, свою душу, свою боль. И уношу тепло его признаний, чтобы раз за разом умирать, вспоминая как мучительно-сладка взаимность, но даже ради собственного счастья никогда не подставлю его под удар.