Глава 10. Неугодная картина

МАРК

Ярость. Неописуемая, переполняющая нутро до звона в голове и сосудах. Её яд опалил каждый синапс, каждую жилу и клеточку, переполнил грудь, давил на горло. Становилось плохо до одури, словно в меня влили смертельную дозу. Интоксикация всего организма, чувств, надежд и желаний. И всё из-за неё.

Испуг в её глазах — то, чем питаюсь от женщин. Но всё совершенно иное — неподдельное, естественное и доводящее до безумия. Захотелось коснуться этого, осязать, забрать в себя и впервые дать взамен — покой, ласку и заботу.

Не дождется! Нельзя их жалеть! Змеи на груди. Тихие и ласковые убийцы... Они жестоки, беспощадны, как та, что была для меня роднее всего на свете. Я стал её. И мне вовек не избавиться от срама. Внутри грязь, и дарить в ответ могу только грязь. Всем без исключений.

Сбросил с себя испорченный пиджак и рухнул в кресло, обхватив голову руками и приказывая успокоиться. Перед глазами лицо этой чертовой воробьихи. В карих глазах плескается непонимание, негодование и страх. Ещё вижу, как дрожит женская фигура, как часто вздымается и опускается грудь. И мне гадко от всего этого, гадко от самого себя. Оттого, что напугал, оттого, что неприятен ей, оттого, что услышал "нет".

Я лишь предложил за деньги общаться ближе. Господи, как сейчас глупо всё звучит! Но настоящая близость не нужна. У меня всё под своим собственным контролем: работа, увлечения, прислуга, секс. То же самое касается и друзей... Друзей, которые куплены отцовскими сделками, они на необходимой дистанции и всегда блестяще сыграют свою роль. Фальшь на пьедестале моей жизни, и, увы, только это понятие я научился контролировать.

Отменив все дела на сегодня, кинулся к краскам и холстам. Что-то приятное и красивое должны изобразить сейчас мои руки и талант. Картина вернёт былое равновесие.

Бежевый, розоватый, серый, терракотовый, белый, коричневый — все цвета тела. Женского. Красивого, гибкого и бархатного. Виолончель в моих руках. Податливое и грациозное. Моё. Для меня.

Каждая линия и мазок кистью изучали нагое тело на холсте, которое изобразил в полумраке комнаты. Лучи солнца проникают внутрь, падая на фигуру. Налитые возбуждением соски, изогнутая спина, острые плечи, тончайшие руки и наклон головы, не позволяющий полностью увидеть лица. Волнистые темно-русые волосы ниспадают вниз, полуприкрыв лик. Сердце пропускает удары, потому что знает кто изображен.

Но в душе вновь протест. Нет! Тело не её. Это тело какой-то шлюхи! На полотне лишь моя фантазия. Это я вижу. Не правда! Она не может быть такой. Она лучше...

В гневе чертыхнулся и размазал ещё не высохшую краску по холсту, уничтожив всё, что так тщательно сотворило моё воображение. Осталось лишь лицо, которого почти не видно. Её лицо! Оно истинное, и хочу, чтобы так и оставалось.

Раздраженно сунул холст под груду других картин в углу комнаты и устремился в душ. Самый холодный, чтобы чертова мышца в груди заткнулась и вспомнила кто на самом деле её хозяин — бездушный и жестокий тиран женщин.

Выйдя из ванной, кажется, разозлился ещё больше. Время за полдень, а в моей комнате до сих пор не убрано. Не знаю, чего больше хотел — снова увидеть этого неоперившегося воробья или досадить ей?

Алексей Олегович примчался по первому зову и немного растерянно осматривал меня и комнату. У него лишь вытянулось лицо, пока выслушивал мою гневную тираду по поводу нерадивости прислуги в этом доме, а также молча проглотил сравнения с индюком. Птицефабрика, ей-богу! Нет, он смолчит о моих же правилах — «когда я у себя, меня не сметь беспокоить.»

— Простите, Марк Игоревич. Вы были заняты, и я не стал отправлять к вам горничную.

— Теперь я свободен, — настаивал, облачаясь в домашние брюки и футболку.

Управляющий домом продолжал не сводить с меня свой анализаторский глаз. Видимо, решил, что я окончательно свихнулся.

— Через сколько горничной можно подойти для уборки?

— Сейчас, — отрезал я.

Начинал раздражать.

Дворецкий покорно кивнул и, бросив последний контрольный взор, удалился. Изменяю своим правилам? Да. Я так хочу. Эта воробьиха сама напросилась. Уж лучше бы любезничала со мной за деньги — не сломалась бы — а теперь пусть отдувается, причём бесплатно.

Видимо, девушку предупредили, что комнату я не покинул. Есения крадучись сунула нос в образовавшуюся щель, не постучав. Зря я оделся, было бы ей уроком.

Вальяжно рассевшись в кресле с книгой в руках, одарил горничную взглядом исподлобья и вновь сделал вид, что занят чтением. Есения несмело начала прибирать постель. Черт! Надо было выйти!

Её наклон на каркас кровати, да так, что подол служебного платья возбудил воображение до предела. Выпрямилась и встряхнула одеяло. Снова наклон, и тянется к противоположному углу кровати. Проглотил пятилитровую слюну и живо закинул ногу на ногу.

Книга, Марк, книга!

Началось взбивание подушек, и я невольно чихнул.

— Пылите умеренней, — буркнул и спрятал глаза в страницах.

— Нам обоим было бы удобно, если бы вы вышли из комнаты, пока ведётся уборка, — проронила воробей.

— Мне вполне удобно, но всё равно — не пылите. Да, кстати, протрите пол за теми картинами. Там клининг не убирает, точнее я не позволяю. Могут испортить полотна...

— Может и мне не стоит? — в больших глазах вновь уличил опасение, и в моих пальцах противно закололо.

— А что я, по-вашему, должен это делать? А, супер-горничная? — смерил её издевательским взором.

Воробей сцепила зубы, явно сдерживая желание сказать что-нибудь покрепче.

— Тогда отодвиньте, пожалуйста, сами полотна, а я протру, — на миловидном лице различил всё то же упрямство.

Бросил взгляд на картины. Она может и сама с этим справится, если брать по одной. Не надорвется.

— Я занят, — мотнул головой и углубился в чтение.

Есения вспыхнула и начала действовать по моей задумке.

— Занят он, петух лохматый, — различил тихое ворчание.

— Вы что-то сказали, Есения? — нарочито вежливо переспросил её, сдержав новый позыв улыбнуться.

— Сказала, что рамы пыльные, — громкое враньё.

— Вот видите. Я рад, что вы сейчас исправите такое досадное положение.

Щеки горели то ли от вида хрупкой, но аппетитной фигурки, то ли оттого, что сейчас эта красотка мысленно кроет меня трехэтажным матом. Есения последовательно перетащила пять полотен, а я наотрез забыл о самой дальней, которую нарисовал и безбожно испортил некоторое время назад.

Лишь когда воробей притихла, разглядывая недорисованный холст, я понял свою ошибку. Нет, нагое тело я стёр, но в полузакрытом лице, изображённом на картине, Есения вполне может распознать себя. Вскочил и, метнувшись к ней, принялся вырывать полотно из рук. Однако, её тоненькие ладошки оказались на удивление цепкими.

— Это... — в шоке смотрит то на меня, то на изображение. — Это же...

— Мазня! — закончил за неё, пытаясь отодрать хваткие ручки от рамы.

— Но она похожа… — Есения тянула картину обратно на себя. Черт! Неужели, ослаб с перепугу? Или, когда дело касается чести, воробей превращается в суперженщину? — А почему размазано всё ниже лица?

— Потому что получилась коровой, — раздражение взяло верх и рванул полотно со всей силы. Черта с два! Есения начала болтаться на картине, как рыба-прилипала.

— Коровой?! — кажется умудрилась оскорбиться.

— Да, я так вижу, — прошипел в ответ. — Отцепись уже ты от чёртовой рамы!

Толкнул девушку именно в тот момент, когда воробей сдалась и разжала хватку. Гребаный случай! Надо же нам было сделать всё одновременно. Есения стремительно и опасно полетела назад.

Понимая, что девушка сейчас упадет спиной на резной металлический каркас кровати, отбросил картину и сделал отчаянный прыжок. Словил воробья в свою защиту и рухнул вместе с ней, принимая основной удар на себя.

Плечо и вслед за ним голову пронзила чудовищная боль, оглушив все окружающее и уведя в темноту.