Глава 19

Не помню, как я вырвалась от него, как забежала в квартиру, как закрылась — этот проклятый день я навсегда запомню, хотя больше всего хочется забыть, стереть из памяти, не думать.

О его губах не думать, о поцелуях, о жаре, что по телу разлит, о невыносимом желании, с которым я не знаю, что делать — самой мне не утолить его, это обман, пустышка. Жаль, что я еще девственница, иначе бы пошла в бар, и подцепила первого попавшегося парня, представляя, что это этот подлец.

— Это неправда. Неправда, неправда, неправда, — твержу я мантрой, меряя шагами нашу квартиру: из своей комнаты в коридор, затем к маме, снова в коридор, на кухню, и обратно. — Нет, все это, все, что Влад наговорил — это больная ложь, он тоже сломался после смерти Ники, он бредит!

Мама заботилась обо мне, и о Владе заботилась, а он ее предал, сын, называется! Скотина он, а не сын, правильно мама не хочет его видеть, я бы тоже не захотела такого ребенка! Или… или нет? Разве материнская любовь не безусловна?

— Нет, — зажмурилась до боли в глазах, прогоняя мысли свои, слова Влада, что все еще звучат в голове, и собственные догадки — оскорбительные, они так созвучны с тем, что я услышала, и долгие годы я… я ведь знала, что это…

— Нет! Нет, Боже мой, нет! — выкрикиваю одновременно со звоном будильника и, доказывая и себе, и Владу, что не мама чудовище, а мы, раз усомнились, открываю шкаф, и достаю ненавистные мне витамины.

Запиваю сначала одну, затем вторую, и после целого стакана принимаю третью. От витаминов не умирают, максимум прыщи грозят от высокой концентрации. Выпиваю еще бокал воды, смахиваю слезы ужаса, ведь в глубине души каждое слово во мне откликнулось узнаванием, и пониманием, и лютой к себе ненавистью за это.

И к предателю-Владу.

На работу я все-же пришла. Явилась, лишь переодевшись в чистое, а так — страх Божий: без макияжа, заплаканная, с жуткой прической — кудри, не распутанные после мытья, выглядели колтуном, и плевать!

— Вера? — Влад удивился, увидев меня в приемной, а затем улыбнулся. — Думал, что не явишься, и придется ехать за тобой. А ты здесь раньше всех.

— Уборщица раньше пришла.

— Что с тобой? О моих словах думала, да? — Влад заправил выпавший из пучка локон за ухо, и руку с моей щеки так и не убрал.

Против воли, презирая себя за это, прижалась к его ладони, продлевая ласковую нежность — редкую гостью в моей жизни, и сейчас мне все-равно, что Влад маму порочит, мне плевать на все.

Лишь бы прикасался. Лишь бы смотрел на меня своими светлыми глазами. Лишь бы не отпускал никогда, пусть даже силой рядом удерживая — с ним лучше, чем без него.

До этого пустота была.

А сейчас горечь.

— Сделать тебе кофе?

— Сделай НАМ кофе. Жду, — в коридоре послышались шаги, и Влад отдернул ладонь от моего лица, а затем зашел в свой кабинет.

Я же, окончательно запутавшись в своей любви-ненависти, встала со стула, чтобы пойти в небольшую кухню к кофемашине, и голова закружилась, тяжелой стала — не удержать. И с каждым пройденным шагом до кухни, с каждой секундой гудения кофемашины, с каждым глотком воздуха, что я вдыхала, идя к Владу, мне становилось все хуже, и хуже.

Тело ватное, как и мысли — они не плывут, а утопают в тяжелом песке. Я вижу, как Влад шевелит губами, как говорит мне что-то, но понять его не могу. Как и сказать — голоса нет.

Руки задрожали, и единственное, что я услышала — звон разлетевшихся чашек, прежде чем ноги мои подкосились, и я рухнула на пол.

… — ВЕРА! Твою мать, у тебя кровь… СКОРУЮ, БЫСТРО… сейчас, девочка моя, потерпи…

Вижу Влада урывками: лицо его появляется из темноты, в которую я проваливаюсь, и голос доносится издалека, но он успокаивает, хоть я и не понимаю, что Влад говорит.

А затем и его голос исчезает, и остается только темнота.