Глава 12. Дом, милый дом, или Как пережить выходные

В конце учебной недели волшебная почта доставила мне письмо от родителей. Вечером перед парами в оконное стекло ударилась летучая мышь, к ее маленькой лапке была привязана записка. На выходные нас с Брунгильдой звали домой, и я уже предвкушала, какими долгими и унылыми будут эти два дня.

Пока радостный Злобнокусь, горячий поклонник маминого пирога с яблоками, с энтузиазмом паковал мои чемоданы, я сидела на кровати и горько вздыхала.

Два дня с Брунгильдой под одной крышей. Два дня лекций на тему: «Бери пример с сестры». Два дня, в течение которых мои нервы будут испытывать на прочность.

Привет, комплексы. Привет, неудобные вопросы и нравоучения. Привет, нудные семейные ужины, когда сидишь перед пустой тарелкой и в десятый раз слушаешь, как сестрица поставила очередной рекорд.

И улыбаешься, улыбаешься до боли в скулах, ибо, если выглядишь грустной, любимая матушка из тебя душу вытрясет, но докопается до причин твоей печали. А затем скажет, что ты лоботряска и переживаешь из-за ерунды.

— Готова? — спросил Кусик, и мы отправились в зал отбытия на первом этаже «Черного солнца».

Там уже выстроилась гигантская очередь из желающих провести выходные дома, в кругу семьи. Длинная цепочка учеников тянулась от самых дверей до разноцветной воронки открытого портала. За чужими спинами я разглядела Брунгильду, окутанную сиянием, исходящим от телепорта, ее стройную фигуру, почти растворенную в этом буйстве красок. Сестрица уже готовилась шагнуть в портал и перенестись в Фаберию.

Фаберия…

Это была страна, где два разных мира существовали параллельно друг другу, почти не взаимодействуя. Мир простых людей с их техническим прогрессом и всякими необычными приборами, облегчающими жизнь, лишенную магии. И мир волшебников, не признающих достижения науки.

Днем по городу, извергая клубы дыма, разъезжали быстрые самоходные повозки, которые называли машинами. Вечером по дорогам Фаберии колесили экипажи, запряженные лошадьми. Если бы в такое время на улице показался автомобиль, горе-водитель загремел бы в тюрьму на несколько суток.

Таковы законы. Пока солнце стоит высоко в небе, страна принадлежит обычным людям, но с наступлением сумерек Фаберия переходит во власть ведьм и колдунов.

Ни один уважающий себя волшебник без крайней на то нужды не выходил из дома днем, в царство дымящих, тарахтящих автомобилей. Ни у одной нормальной магической семьи в гостиной не было телевизора, а на кухне — посудомоечной машины и машины для приготовления кофе. Всех этих новомодных, современных штучек колдуны боялись, как огня, и с упорством фанатиков цеплялись за дремучие традиции.

Пока мои ровесницы, лишенные дара, щеголяли по улицам в коротких шортах и использовали для общения маленькую конструкцию под названием телефон, я была вынуждена носить платья в пол и отправлять подругам письма мышиной или голубиной почтой.

Считалось, что научно-технический прогресс убивает магию. Многие волшебники всерьез полагали, что можно разучиться колдовать, если взять в руки пульт от телевизора или один раз прокатиться в самоходной повозке. Для уборки маги использовали бытовые чары или труд горничных, передвигались в конных экипажах или с помощью порт-ключей, еду и одежду покупали в специальных магазинах, которыми владели такие же волшебники, не терпимые к изобретениям науки.

В связи со всеми этими предрассудками — а я считала страхи колдовского сообщества именно предрассудками — время для перемещения было выбрано такое, чтобы оказаться в Глоссоне, столице Фаберии, глубоким вечером.

К городскому зданию прибытий и отправлений, в котором находился общественный телепорт, родители обещали прислать экипаж, и когда я вышла на улицу, то увидела знакомую черную коляску с открытым верхом. Бруни уже сидела на диванчике внутри, со скучающим видом разглядывая витрину швейного ателье на другой стороне дороги.

— Как всегда, опаздываешь, сестрица, — недовольно протянула она, когда мистер Патрик, наш кучер, приблизился ко мне, чтобы взять из рук чемодан и разместить его на специальной полке для багажа позади сидений.

Я ничего не ответила, считая спор пустым делом, зато возмущенный Злобнокусь не поленился вступиться за хозяйку.

— А очередь в зале отбытий нам занять было не судьба? — прошипел он, порхая над моим плечом. — Ничего для родной сестры не сделаешь, фу, мяу. — И добавил шепотом мне на ухо: — Нагажу ей в туфлю.

На гневную речь фамильяра Брунгильда ответила раздраженным фырканьем и отвернулась, чтобы за всю дорогу до дома не проронить ни слова.

Мистер Патрик, который, кстати, был простым человеком и ни разу не магом, помог мне забраться в экипаж.

— Поедем по скверным улицам или по чистым? — спросил он, устроившись на облучке.

— По скверным! — ответила я, возбужденно вскинувшись, а сестрица активно закивала.

Скверными называли районы, где жили и работали простые люди, не умеющие колдовать, и мы с Брунгильдой не упускали случая прокатиться по этим скверным улицам в компании мистера Патрика. Родители такое не одобряли, ведь районы немагов просто кишели магазинами со всякими современными штучками, механизмами и приборами, способными творить волшебство без волшебства. За стеклами витрин можно было увидеть ряды громоздких ящиков, внутри которых двигались и говорили маленькие человечки. Эти ящики назывались телевизоры. Еще там были чайники, в которых вода закипала без огня, удивительные коробки, которые, по слухам, сами мыли посуду. Без магии. Сложил туда грязные тарелки и чашки, а вытащил чистые, без единого пятнышка.

Я могла часами гулять по скверным улицам, зависая перед витринами магазинов, но внутрь зайти не решилась ни разу. А вдруг и правда можно потерять дар, прикоснувшись к одной из этих поразительных вещиц? Не то чтобы я действительно верила в возможность чего-то подобного, но предпочитала не рисковать. Мало ли…

Колеса повозки скрипнули. Копыта лошадей зацокали по брусчатке. Коляска тронулась, и я приготовилась глазеть по сторонам.

Наш дом, двухэтажный, с просторной террасой, опоясывающей его со всех сторон, с аккуратными балкончиками в цветах и слуховыми окнами на крыше из зеленой черепицы — словом, очень красивый и уютный дом, был расположен в элитном районе магов в самом конце тенистой улицы.

На крыльце в дрожащем свете фонарей я, подъезжая, заметила хрупкую фигуру матушки. Стоило экипажу остановиться у гравийной дорожки, ведущей к дому, и мама, закутанная в шаль, побежала нас встречать.

Ее седые волосы, густые и не по этикету распущенные, развевались на осеннем ветру. В тишине отчетливо слышался цокот каблучков домашних туфель.

— Милые, наконец-то! — воскликнула матушка, распахнув объятия еще до того, как мистер Патрик помог спуститься хотя бы одной из нас. — Бруни, Иви! Как я счастлива, что вся семья в сборе.

Стоило моей ноге ступить на неровную поверхность гравийной дорожки, как я тут же попала в удушающий захват. Матушка сжала меня с такой силой, что затрещали ребра.

— Иви, хорошо доехала? Не замерзла в своем легком плащике? Во время переноса не мутило? — градом посыпались вопросы. — Может, ты голодна? Милашка Сью уже накрыла на стол. О, Бруни!

Мамуля переключила внимание на старшую дочь.

— Давай, давай скорее расскажи мне о своих успехах, — с горящими глазами она взяла Брунгульду под руку и повела к дому. — Ты смогла побить свой прошлогодний рекорд по скоростному лёту? А что насчет фигурного летания? Мистер Грол тобой доволен? А как оценки? Одни золотые единороги, верно?

— Верно, — улыбнулась сестра, но как-то вяло, а затем и вовсе раздраженно поджала губы.

Да что с ней? Вон сколько внимания от матери, с каким восхищением на нее смотрят, с каким интересом расспрашивают. Да она должна лучиться от самодовольства, а вместо этого грустит.

Тем временем матушка продолжала:

— Я в молодости тоже пробовала себя в спорте. Не вышло. Упала с метлы и сломала руку. С тех пор прежних результатов так и не достигла. Твоя бабушка считала, что это страх неба, страх нового падения не давал мне раскрыть свои таланты. Но ты, Бруни, дорогая, ты бесстрашная, ловкая, сильная. Ты — гордость нашей семьи. Однажды ты возьмешь Кубок Мира.

И погрузившись в мечтания, матушка с улыбкой прикрыла глаза.

Ты — гордость нашей семьи…

В любой другой день эта фраза неприятно меня царапнула бы. Обычно, услышав такое, я концентрировалась на своей обиде, на чувстве неполноценности, что возникало от подобных слов, но в этот раз я сосредоточилась не на себе, не на своих переживаниях — я наблюдала за Брунгильдой. И видела то, на что, возможно, раньше не обращала внимания.

Стиснутые зубы, хмурая складка на лбу, печаль во взгляде.

Я смотрела на реакцию сестры и ничего, совершенно ничего не понимала.

Может, она соврала матушке, преувеличила свои успехи и потому расстроена? А может, в ее зачетку отличницы закрался один-единственный досадный серебряный единорог?

Так или иначе, радостной, вопреки моим ожиданиям, Брунгильда не выглядела, в лучах чужого восхищения не купалась и своими достижениями делиться не спешила. Шла, чуть сгорбившись, и на вопросы матери отвечала неохотно.

«Да, мистер Грол мной доволен».

«Да, все курсовые сдала в срок и на высший балл».

«Да, в этом году я пролетела стометровку на две секунды быстрее».

— Иви, — повернулась ко мне родительница, прежде чем войти в дом. — Ты точно хорошо себя чувствуешь? Такая бледная. Все-таки было плохо после переноса?

— Мне было плохо, — вместо меня ответила Брунгильда.

Это что в ее взгляде? Обида?

— Меня всегда мутит во время перемещений, — добавила она, отчего-то поджав губы. — И я замерзла по дороге. И проголодалась.

Теперь сестрица покосилась на меня. С неприязнью. И чем, интересно, я успела ей насолить?

— Ох, бедняжка, — покачала головой матушка, приобняв Брунгильду. — Сейчас поужинаем. Сью приготовила любимый пирог Иви. С апельсинами и тыквенными семечками.

— А мой любимый пирог? — нахмурилась Брунгильда.

— Милая, а у тебя разве есть любимый? — удивилась матушка и вдруг с хитрым видом ущипнула старшую дочку за живот. — Спортсменам вообще сладкое не рекомендуют. Отрастишь бока, и о победах придется забыть. Так что, фрукты, дорогая, фрукты, мясо и овощи. А сладкое — это по праздникам. Расскажи-ка лучше, как хвалил тебя тренер во время зачета.

В столовой за ужином матушка и впрямь отодвинула блюдо с пирогом подальше от Брунгильды, мне же, худенькой и неспортивной, отрезала огромный кусок, щедро политый сиропом. В мою тарелку сестрица уставилась с вожделением — даже есть под этим взглядом было неловко.

Заметив раздраженный и обиженный вид дочери, матушка строго покачала головой, мол, нельзя-нельзя, перед тобой стоит великая цель…

Великая цель — оправдать чужие надежды, осуществить мамину мечту, о которой той пришлось забыть из-за полученной травмы.

Только сейчас я, кажется, начала понимать, откуда растут ноги у фанатичного стремления сестрицы быть лучшей.

От нее этого ждали.

От нее этого требовали.

Она должна была соответствовать.

— А у тебя, Иви, какие новости? — спросил отец, раскуривая трубку.

Застигнутая врасплох, я едва не подавилась чаем.

— Н-н-никаких.

— Совсем ничего нового? — не поверила матушка. Она смотрела на меня, прищурившись, с подозрением.

— Совсем.

Ага, сейчас бы рассказать родителям о всех своих недавних злоключениях.

Я неловко поерзала на стуле, отчаянно надеясь избежать допроса с пристрастием.

Но не тут-то было. Словно нож из-за пазухи, матушка вытащила из буфета… зефир.

Белую ванильную зефирку — любимое лакомство Злобнокуся.

— А ты, дорогой, что нам поведаешь? — обратилась мама к коту, сидящему за столом, как человек.

При виде угощения в сиреневых глазах моего фамильяра вспыхнула жадность. И этот усатый предатель сдал меня родителям с потрохами всего за один несчастный шарик из сахара и ягодного пюре.

Он рассказал им все. И про демона, с которым я спуталась, и про профессора Моргана, которого отправила на больничную койку, и про любовное зелье, эффект которого до сих пор не смогла нейтрализовать.

— Она подарила ему горшок с цветком, — вещал Злобнокусь, чавкая и лапкой стряхивая с усов кусочки сахарной пудры. — А цветок оказался ядовитым! Представляете! Ядовитым!

Матушка охнула, всплеснула руками, а потом сунула мохнатому предателю еще одну зефирку в качестве взятки. Мол, рассказывай, рассказывай дальше.

— Профессор чуть не издох, — кот экспрессивно вскочил на стул и провел когтем вдоль своей шеи, от уха до уха.

— Иви! — сердито взревел отец.

Я пристыженно втянула голову в плечи.

Справедливости ради, растение то не было ядовитым, а в печальном случае с профессором Морганом винить следовало не меня, а его аллергию.

Но кто же слушал мои оправдания? Злобнокусь завладел вниманием всех, кто сидел за столом.

— А еще ваша дочь… — Кот облизнулся, затолкал зефир целиком в пасть и принялся активно жевать под нервными, беспокойными взглядами моих родителей. — Ваша дочь совершила ужасный поступок.

У-у-у, продажный комок шерсти! Ты у меня еще получишь! Так меня подставить!

— Какой, какой ужасный поступок? — дрожащим голосом спросила матушка.

Кусик с намеком протянул ей лапку розовой подушечкой вверх.

Ну почему у всех фамильяры как фамильяры — вон собачка Брунгильды тихо сидит под столом и грызет куриную кость — а мой черный засранец в это самое время с энтузиазмом стучит на свою хозяйку?

Я попыталась незаметно ущипнуть стервеца — заставить замолчать, перестать меня наконец позорить, но что бы вы думали? Злобнокусь, этот наглый клубок шерсти, взял и перепрыгнул на другой стул, откуда с невозмутимым видом продолжил продавать мои секреты за зефир и другие сладости.

— Страшный проступок, — чавкал он с пастью, набитой лимонным мармеладом. — Много страшных поступков.

Под взглядами родителей я ниже и ниже сползала под стол.

— Еще более страшные, чем покушение на жизнь профессора? — Шокированный отец даже отложил в сторону трубку.

— Ох, Иви, — прижала ладони к груди взволнованная мама.

— Да-да, — нагнетал обстановку Злобнокусь. — Она ходила на лекцию голой!

— Что?! — хором закричали родители, а Брунгильда вздернула бровь.

— Да ты же сам это подстроил! — возмутилась я, взглядом метая молнии. — Сам сделал так, чтобы одежда на мне растаяла.

— Иви, ты что, и правда… — Губы матушки затряслись.

— А еще, — не унимался Злобнокусь. — А еще она подглядывала за своим учителем в мужском туалете.

— Всего один раз! — пискнула я, а затем добавила, спохватившись: — То есть не было такого! Он все врет!

В конце концов, в уборную парней я сунулась вовсе не за тем, чтобы подсматривать за профессором Морганом. И вообще меня туда втолкнул Карвен. Практически против воли.

Вредный кошак запихал весь мармелад в рот и с трудом проглотил.

— А еще у нее есть парень.

— У Иви появился парень?

История про невольное обнажение была мгновенно забыта. Глаза матушки зажглись неподдельным интересом. А вот отцовский взгляд потяжелел.

— Парень? — сердито прогрохотал папенька, привстав со стула и упершись ладонями в столешницу по бокам от тарелки с недоеденным пирогом.

— Да-да, — закивал Злобнокусь, закинув в рот очередную зефирку, — опасный, ненадежный, непредсказуемый, мутный тип. Демон. Он точно обидит вашу дочурку. Вне всяких сомнений. Ауч.

Это я дотянулась до поганца и таки дернула его за хвост.

Ишь, разговорился, никак не замолкнет.

О, Единый! Если бы могла, провалилась бы сквозь землю прямо сейчас.

— А он привлекательный, твой парень? — От любопытства матушка даже прикусила губу.

— Как зеленая жаба, — ответил за меня Злобнокусь, этот знаток мужской красоты. — Уродец жуткий. Глянешь — и в сортир сразу охота. Ой, простите дамы, — в уборную, то есть.

Несмотря на всю неловкость ситуации, я не смогла сдержать нервный смешок. Эх, слышал бы Карвен, как Злобнокусь описывает его наружность. Надо будет рассказать при случае. Пусть отомстит этой наглой блохастой морде.

— А еще, — окончательно разошелся фамильяр. Прежде чем продолжить, он с опаской покосился на меня, затем перепрыгнул на соседний стул, подальше от угрозы в моем лице. — А еще…

— А еще у Брунгильды бронзовый единорог за курсовую работу. — Я не знаю, зачем это сказала. Впрочем, знаю. Это была отчаянная попытка сменить тему, переключить внимание родителей с меня на Брунгильду.

Могла ли я догадаться, что, ткнув пальцем в небо, попаду в цель?

— Откуда ты?.. — вылупилась на меня сестра и, покраснев, опустила голову.

— Это правда? — ахнула матушка. — У тебя… у тебя бронзовый единорог? — последние слова она произнесла шепотом, словно говорила о чем-то крайне неприличном.

Все мои оплошности сразу оказались забыты. Мой позор на лекции, мое недостойное поведение, мой ненадежный, опасный парень — все эти новости померкли на фоне одной. Их драгоценная старшая доченька, главная гордость семьи, больше не отличница.

— Ты… ты… — Матушка схватилась за сердце, изобразив начинающийся приступ. — Как так вышло?

Брунгильда еще ниже опустила голову:

— Последние недели я чувствовала себя неважно.

— Это отговорки! Это все отговорки! — мама сердито сжала кулаки.

— Может, она нас не обманывает, — попытался осторожно вмешаться отец, но ему тут же заткнули рот.

— Да знаю я эти оправдания. Сколько раз сама сочиняла, когда училась в академии. — Матушка раскраснелась от возмущения. — Как ты могла, Бруни? Как могла? Ты же идешь на золотой артефакт!

— Мне правда нехорошо в последнее время, — тихо шепнула сестра, не поднимая взгляда от своих рук, сложенных на коленях. — Голова все время болит. И я… Я ходила к доктору Рикману. Он сказал, что это переутомление. Я слишком много занимаюсь, постоянно тренируюсь. Часто в ущерб сну.

— Ты и должна много тренироваться, — возразила мать раздраженным тоном. — Что эти доктора вообще понимают! Если не стараться, ничего не получится. Знаешь гномью пословицу? Без труда не выкуешь топора. Только кровью и по́том можно добиться настоящих результатов.

— Линда, — в очередной раз встрял отец. — Может, не стоит так на нее давить?

— Я не давлю, — матушка обошла стол и опустила руки Брунгильде на плечи. — Я беспокоюсь о ее будущем. Она мне еще спасибо скажет. Потом. Когда закончит академию с отличием и перед ней будут распахнуты все двери.

Бурная реакция матери на такую мелочь как плохая оценка ввела меня в ступор. На Брунгильду было больно смотреть. Под грозным материнским взглядом она вся съежилась, сжалась, словно пытаясь уменьшиться в размерах.

— Но ведь эта отметка не особо влияет на аттестат. — Впервые в жизни мне захотелось заступиться за сестру. — Один-единственный бронзовый единорог погоды не сделает.

Бруни метнула в меня взгляд, однако в ее зеленых глазах я увидела не благодарность за поддержку — ненависть, жгучую, страшную.

Да в чем я виновата? Ну ляпнула, не подумав. Но ведь не знала же, к чему приведут мои слова. Просто хотела заставить родителей сменить тему.

Сменила, блин!

— Иви, не надо оправдывать сестру, — строго сказала мама. — Она должна понять, что поступила скверно.

— Скверно? — Едва ли не плача, Брунгильда стряхнула с себя ладони матери и вскочила на ноги, да с такой яростью, что посуда на столе зазвенела. — Я всего лишь получила плохую оценку, а вы распекаете меня так, словно я человека убила. Проступки Иви гораздо хуже, — сестра ткнула пальцем в мою сторону. — Она сорвала занятия, опозорилась перед всей группой, шныряла по мужским туалетам, чуть не убила своего преподавателя, связалась с дурной компанией, однако ее вы всего лишь мягко пожурили. Меня же готовы сожрать из-за одного несчастного низкого балла. А мне и правда было плохо, — она заплакала, слезы неукротимым потоком хлынули из ее глаз. — Не нужно мне ваше блестящее будущее! Кто сказал, что я мечтаю быть великой спортсменкой? Это твои мечты, мама, не мои. А я… я всего лишь хочу, чтобы меня любили. Просто так, — она содрогнулась в рыданиях. — Просто так любили. Почему ее вы любите просто так, а я вашу любовь должна заслужить? — И вся в слезах она бросилась прочь из комнаты.

* * *

— Я сожалею, мяу, я раскаиваюсь, — Кусик громко рыгнул и наполнил подставленный тазик своим раскаянием.

Черная мохнатая спина дрогнула, острые, рысьи ушки поникли.

— А вот не надо было продавать свою хозяйку за килограмм зефира. Сейчас бы не страдал.

Кусик поднял усатую морду из жестяного тазика и взглянул на меня грустным-прегрустным взглядом. Долго злиться на этого обормота не получалось. Животное — что с него взять? Тем более бумеранг судьбы хорошенько стукнул по его пушистому затылку. За свое предательство Злобнокусь уже который час расплачивался жесточайшим приступом «раскаяния».

Всхлипнув, фамильяр снова склонился над тазом. Мою спальню наполнили неприятные звуки.

— Ты же знал, что бывает от переедания, — распекала я своего питомца. — Знал, что вашей усатой братии нельзя сладости.

— Можно! — возразил Злобнокусь, вытирая лапкой влажную мордочку. — И я не собирался сдавать тебя родителям, просто у меня неодолимая тяга к этим круглым воздушным штучкам. Зефиромания. Я зефирозависим, и твоя матушка этим нагло воспользовалась. Я, мяу, жертва. Такая же жертва в этой ситуации, как и ты.

Рассмеявшись, я принялась гладить своего хвостатого страдальца по угольной спинке.

Из головы все не шла безобразная сцена за ужином в столовой, злые и полные боли слова Брунгильды.

«Почему ее вы любите просто так, а я вашу любовь должна заслужить?»

Удивительно, как два человека способны смотреть на одни и те же вещи, но видеть их по-разному. Мне всегда казалось, что матушка любит Брунгильду больше. Слушая постоянные оды в ее честь, я чувствовала себя неудачницей, чувствовала, что у родителей я всегда на втором плане.

Меня, в отличие от Брунгильды, дома никогда не хвалили. О Бруни, в отличие от меня, дома никогда не заботились. Теперь, оглядываясь назад, на наше общее прошлое, я это отчетливо видела. Сестра жила под постоянным давлением, под грузом чужих завышенных ожиданий. Она стремилась быть лучшей, потому что считала, что только так способна заслужить родительскую любовь. Пока я завидовала ее успешности, тем сладким дифирамбам, что день за днем пела Брунгильде матушка, сама Брунгильда смотрела на меня и завидовала моей свободе, моей беззаботной жизни, тому что от меня, неудачницы, ничего не ждут и не требуют.

Пока Злобнокусь раскаивался, мне вдруг до ужаса, до зуда под ребрами захотелось поговорить с сестрой. Пришло время закопать топор войны и понять друг друга.

— Куда ты? — простонал мой фамильяр с пола, на котором растекся в ожидании очередного приступа.

Я, может, и хотела ответить, но ноги оказались быстрее языка — не успела я опомниться, как они уже несли меня по лестнице на первый этаж, в кухню.

В царстве Милашки Сью всегда господствовал идеальный порядок. Кастрюли на полках сияли начищенными боками, баночки со специями стояли ровно в ряд, как солдаты на плацу, в воздухе витал запах цитруса: наша кухарка специально раскладывала на подоконнике засушенные корки апельсинов, чтобы наполнить помещение приятными ароматами.

— Госпожа? — удивилась служанка, заметив меня на пороге своей обители.

Покончив с делами, она отдыхала за кухонным столом — читала книгу и пила чай с булочкой, оставшейся после ужина.

— Нет-нет, сидите, — замахала я руками, когда Милашка Сью, которую прозвали так из-за ее очаровательных золотистых кудрей, при виде меня вскочила на ноги. — Я хотела спросить…

— Осталось ли что-нибудь из еды? — перебила кухарка. — Вы проголодались, мисс? В холодильном шкафу есть вишневое желе. Я приготовила на завтра. Если хотите, порежу вам фрукты и принесу в комнату.

На румяном лице девицы ясно читалось желание услужить.

— Я не голодна. Просто хотела спросить. Может, вы знаете, какой у Брунгильды любимый пирог?

Вспомнился разговор сестры с матерью при встрече.

— Сью приготовила любимый пирог Иви. С апельсинами и тыквенными семечками.

— А мой любимый пирог?

— А у тебя разве есть любимый?

Я ожидала, что кухарка задумается, вспоминая, но она ответила быстро, без затруднений:

— С творогом. Госпожа Брунгильда любит скорый пирог с творогом и яблоками.

А мама не знала.

— Можете приготовить сейчас? Знаю, уже поздно, но мне очень хочется порадовать сестру.

— Конечно, госпожа, конечно.

И вот спустя полтора часа я подошла к спальне Брунгильды и постучала в дверь. В руках у меня дышал жаром пышный пирог, украшенный яблоками. Я нервничала и сама не понимала причин своего беспокойства. Хотелось, чтобы наш с сестрой разговор удался, чтобы он получился задушевным и разрешил все конфликты, при этом я не представляла, что хочу сказать.

Дверь долго не открывали, но я отчетливо слышала, что в комнате кто-то есть: скрипели постельные пружины, время от времени тишину нарушали грустные вздохи. Я постучала снова, и раздались приближающиеся шаги. На пороге показалась Брунгильда, опухшая и с красными, заплаканными глазами. При виде розовой отметины на ее щеке, я, как наяву, узрела сестру, лежащую в постели и долго, безутешно рыдающую в подушку.

«Почему ее вы любите просто так, а я вашу любовь должна заслужить?»

— Что тебе надо? — грубо выплюнула Брунгильда, а затем ее взгляд упал на пирог в моих руках. Ее любимый пирог с творогом и яблоками.

Белый флаг, которым я отчаянно размахивала в воздухе.

В полном молчании, в вечерней тишине притихшего дома Брунгильда смотрела на этот пирог, на эту просьбу о перемирии, и эмоции на ее лице менялись, как стекляшки в детском калейдоскопе. Удивление, растерянность, недоверие.

На секунду мне показалось, что пропасть между нами стала меньше, что, если постараться, ее можно перепрыгнуть. Но вот сестра поджала губы. И дверь с глухим стуком захлопнулась перед моим лицом.

Мой дар отвергли.