88

— Прости меня. — Слова оглушили своей беззвучностью. Они как первый снег прикрыли всю грязь, причиной которой я стал, но Ника не ответила. Она успокоилась, больше не рыдала, лишь изредка вздрагивая и глядя куда-то в пространство стеклянными глазами. — Прости меня, прости, клянусь, я люблю тебя и никогда не хотел причинять боль.

Больше снега. Больше.

Но он все равно таял.

— Я не знал, не знал кто ты, когда был с тобой той первой ночью, клянусь Ника, не знал…

Мне в пору бы заткнуться, вот только теперь слова текли рекой, как до этого слезы Ники, теперь бесследно высохшие.

— И я не знал, что ты любила его. Не знал, что о нем рассказывала. Не знал, что его мной пыталась заменить.

Горечь понимания заставила эту гребаную мышцу в груди сжаться, но я знал, что сам позволил Нике сделать это. Потому что это единственный способ быть с ней рядом.

— И я не хотел соглашаться, но видит Бог я не жалею, что привез тебя сюда.

Она дернулась, словно от пощечины, и я проклял свой язык за то, что произнес.

— Это он просил? — Ледяное спокойствие. Пугающе ровное. От него веет могильным холодом, как и от пустых глаз. Она должна знать. Только мысль эта пришла в мозг слишком поздно.

— Глупо было…

— ОН!?

— …да…

Отшвырнула мои руки, отбросила от себя как гремучих змей, отползла по белым осколкам фарфора не замечая, что оставляет кровавые следы.

Почему? — В убийственно спокойном взгляде на секунду появилась брешь, и я смог прочесть немой вопрос, который тут же утонул в стеклянном равнодушии.

Почему.

— Он боялся, что ты помешаешь им пожениться.

— Марина знала? — Её голос дрогнул, подтверждая мою догадку.

Сестра самый родной на земле человек. И мое предательство по сравнению с предательством сестры — ничто.

— Нет. — Даже если бы знала, я не смог бы повернуть этот нож в ее сердце.

И мой ответ словно напитал Нику силой.

Она медленно выпрямилась и поднялась на колени, а потом и на ноги. Хрупкая, худая, беспомощная, но сейчас она не выглядела сломленной. Встала на секунду прикрыв глаза, а потом открыла их и прошла в комнату.

Как в тумане поднялся следом и пошел за Никой боясь, того, что она рано или поздно произнесет.

— Отвези меня на вокзал. — Ни домой, ни в город, на вокзал. Потому что ни минуты больше не сможет вынести в этом доме. Как и я.

Вместо ответа подошел к шкафу и вынул оттуда черную сумку. На ее дне лежал черный пакет, который развернул дрожащими руками и повернувшись к стоящей у кровати Ники положил деньга на покрывало.

Знал, что после этого больше не будет ни единой ниточки, держащей ее здесь, знал, что потеряю ее навсегда, знал, что отдам их и перечеркну все, что так старательно возводил. Но все равно опустил этот гребаный лям на покрывало, и купюры веером рассыпались по матрасу.

— Они твои. — Замер, борясь с желанием сгрести Нику в объятия и заорать, чтобы не смела уезжать, но этим сделаю только хуже. Она не простит.

— Здесь больше. — Она не поднимала на меня глаз, продолжая сверлить взглядом купюры, глядя на них так, словно они пропитаны кровью.

— Полмиллиона, те, что дал Никита, чтобы я увез тебя. — Задержала дыхание, но не подняла глаз. — Полмиллиона те, что обещал тебе я. Они по праву твои. Забирай.

Выдохнула с шумом, а потом сгребла деньги и ударила пачкой мою грудь, выбивая кислород из легких. Купюры посыпались на пол, но она продолжала прижимать их часть к моей ледяной груди, глядя прямо в глаза.

— Мне надо попасть к ним на свадьбу.

Перехватил ее кисть до боли сжимая запястье, прижимая теснее к груди, чтобы ближе, но Ника не позволила.

— Я. Должна. Попасть. На свадьбу.

Её кожа холодна как лед, безотчетно провел по ней большим пальцем, и Нику коротнуло. Дернулась, собираясь отнять кисть, но не дал убрать, сжимая до побелевших костяшек. До синяков на коже.

— Ты готова отдать миллион, чтобы попасть на свадьбу сестры?

— Нет, Стас. — Выплюнула как будто грязный. — Я готова отдать все, что у меня есть.