Глава 33

Засыпаем мы в обнимку. Просто, потому что невозможно оторваться друг от друга. Хотя я переживаю, вдруг мама случайно нагрянет или Борис. Но Илья закрывает дверь за замок, залазит под мое одеяло и твердо заявляет, что никуда он не пойдет. Я, конечно, немного теряюсь от его напора, но Царев руки не распускает. Все в меру дозволенного. Ну а полежать часок другой на его груди, разве от такого можно отказаться.

Утром в шесть утра бужу Илью, и практически силой выгоняю из комнаты. Однако он даже в сонном состоянии умудряется сопротивляться. Милый до ужаса. И отпускать-то не хочется. Но родители есть родители. Увидят, по головке не погладят.

Спать сама уже не ложусь. Какой тут сон? Все мысли только про Царева, а губы до сих пор полыхают от страстных поцелуев. Сколько мы целовались? В который час уснули? Мы вообще спали-то? Боже! От воспоминаний щеки так и полыхают, а улыбка не спадает с лица.

Кажется, у моего счастья есть имя, запах, я даже знаю его адрес. Безумие какое-то. Но такое приятное безумие.

В семь просыпается мама, а после нее и Борис. Идут в душ по очереди, затем на кухню. У меня тут, к слову, уже блинчики готовы. Запах стоит по полной программе. Не хватает только людей за столом, но судя по часам это поправимо.

— Ого, — удивляется мама, рассматривая скатерть самобранку. — У нас какой-то праздник?

— Бессонница, — вру, а сама не могу перестать улыбаться.

— А так и не скажешь, — усмехается родительница. В ответ лишь пожимаю плечами. Однажды придется сознаться, что у нас тут любовь под одной крышей. Но не сейчас. Для этого нужно храбрости набраться. С этим пока что туго.

— Доброе, — сухо здоровается Борис, усаживаясь за стол. — Сегодня какой-то особый повод? — удивляется отчим. Да уж, не часто я готовлю.

— У Дашки бессонница, — отвечает за меня мама. К счастью, дальше Борис не пытает, просто молча начинает завтракать. Я тоже сажусь. Однако то и дело поглядываю на дверь, да на часы. Ильи до сих пор нет. Сопит там в тряпочку. Разбудить бы его, да будет странно это выглядеть. Жаль, конечно. Эти блинчики я больше ему готовила, чем всем остальным.

В половину восьмого понимаю, надо идти в школу. Царев может спокойно прогулять урок, а то и два, а то и целый день. Мне такой роскоши не светит. Поэтому прощаюсь с семейством и ухожу на занятия.

На улице вроде солнечно, но октябрь все же не сентябрь. Ветерок прохладный, небольшая сырость. Хочется солнца, а лучше весну.

До школы добираюсь на автобусе достаточно быстро. Вот только у самых ворот натыкаюсь на Сашу с Игорем, а если уж совсем приглядеться, то можно заметить рядом Нату с Маринкой. Они о чем-то разговаривают, однако никакой радости на лицах нет. Все как один хмурые. Заприметив меня, замолкают. Даже шаг назад делают.

Я и сама теряюсь. События минувших дней пролетели вспышками перед глазами, хотя сердце больше не ноет, там лишь осадок. Романова смотрит прямо на меня, и от этого ее взгляда по телу мороз пробегает. Кожа будто льдинками покрывается. Мы стоим в метрах пяти друг от друга. И только сейчас я начинаю понимать, почему человек, которого я считала другом, неожиданно отдалился.

Илья. Вот ответ.

Прикусываю губу. Нужно подойти, поздороваться. Все же когда девчонки заволокли меня в туалет, Наташка не бросила, наоборот заступилась. Разве не в таких ситуациях познается дружба?..

Делаю шаг через силу, затем еще парочку. И возле ворот останавливаюсь. Поднимаю голову, а у самой ноги трясутся. Не знаю почему.

— Привет, — глухо произношу, пытаясь разглядеть в глазах бывшей подруги хоть какой-то огонек.

— Привет, — холодно отзывается Ната. — Пойдем, Марин?

— Наташа, мы… мы можем поговорить? — выдавливаю из себя каждое слово. А ведь она была его девушкой. Он обнимал ее, также как и меня. Целовал. Шептал всякие глупости на ухо. Только она почему-то отвернулась от него, как и вся школа в тот день отвернулась от меня.

— Зачем?

— Нат, — едва слышно говорит Сашка.

— С девушкой Ильи Царева общаться нет никакого желания. Уж извини, Лисицына.

— Н-но… — не успеваю ничего сказать, да и какие тут могут быть аргументы. Романова резко разворачивается, уходит с гордо поднятой головой. За ней следом и Маринка с Игорем. Только Беляев почему-то продолжает стоять. Смотрит то на меня, то куда-то вдаль.

Наверное, она вот также запросто и от Ильи отвернулась. От людей вообще легко отворачиваться. Взял и ушел. А человек пусть себе карабкается. Если бы при знакомстве на каждого такого вешали табличку, жить было бы проще.

— Иногда нужно сделать шаг назад, чтобы увидеть, кто останется с тобой, когда все начнется катиться к чертовой матери. — Разрывает тишину вдруг голос Саши. Его мрачный тон, и глаза полные тоски заставляют сглотнуть ком в горле. Я все еще не понимаю, как можно было поспорить на человека, как можно играть с чувствами других. Это мерзко. Это подло. Но вот стоит он напротив и создается ощущение, будто мы просто однажды друг друга не поняли. Будто я просто упала в лужу, а он вместо того, чтобы пройти мимо, зачем-то подал мне руку.

— Ну бывай… девушка Ильи Царева, — устало произносит Беляев. Разворачивается и удаляется прочь, оставляя после себя какой-то странный осадок.

Илья приходит ко второму уроку. Классная, конечно, делает ему замечание, а то и два, но когда Царева волновали упреки учителей. Зато его, оказывается, волнует другое, вернее другая — я.

— Могла бы меня разбудить, — бурчит он. Да так громко, что весь класс слышит. Пинаю его ногой, ущипнуть бы, но Илья опережает. Кладет руку мне на коленку, скользит медленно, и смотрит так, бровками играет.

— Царев, — спокойно говорю, хотя выходит как-то игриво.

— Что? — улыбаясь, отвечает он.

— Что ты делаешь?

— А что я делаю? — делает вид, будто не понимает. Хорошо, я еще в джинсах сегодня. А то бы точно по рукам надавала.

— А что ты ничего не делаешь разве?

— Наверное, все же должен что-то сделать, — усмехается Илья. Наклоняется и неожиданно чмокает меня в щеку.

— Царев, — снова пинаю его, но кое-кто явно в удачном расположении духа. Аж светится весь.

— Что? — шепчет почти мне в губы. Мы смотрим, друг на друга, а ощущение, словно целуемся. В животе бабочки порхают — весна наступила. В нашем маленьком мире, наступила весна.

— Молодеженчики, — разрывает столь интимное подглядывание Денис. — Привет. Как спалось? Царь, ты потолковать не хочешь?

— С тобой нет, — отмахивается Илья.

— Мне можешь юбчонку накинуть?

— Боюсь, что в ней, что без нее, у меня на тебя не встанет.

— А раньше очень даже неплохо вставал!

Парни начинают между собой кидаться шуточками, болтают о всяком разном. Илья рассказывает, что заступился за какого-то бродягу, которого решили избить богатенькие подростки. На шум вызвали полицию. Всех затолкали, разбираться особо не стали. Родители шпаны приехали за ним, ну а Илья звонить Борису не захотел. Вот и пришлось ночевать за решеткой. Ковалев на это усмехается, потом правда, задирает подбородок и гордо заявляет, мол раз Царев все же набрал ему в ту сложную минуту, то будет прощен за остальные проступки. О каких проступках речь, не вникаю. Потому что уловить, где они стебут друг друга, а где, правда, злятся, очень сложно.

Оставшийся день проводим вместе с друзьями Ильи. Гуляем в парке, едим пиццу в кафешке. Парни больше болтают, а я в основном слушаю. С ними весело. Рядом с Царевым вообще уютно.

Наверное, так бывает, когда человек — свой. Ведь со своим «человеком», в любую погоду тепло.

Жизнь постепенно наладилась. За последние две недели, в каких забавных ситуациях мы с Ильей только не побывали. То он за мной следом в ванну шмыгнет, и давай целоваться лезть. То я его в шкаф пихаю, а этот большой дядька возмущается. Один раз вечером мы вообще еле успели отойти друг от друга. Целовались на кухне, думали родители нескоро будут, но они нас удивили. Мама с Борисом тогда посмотрели как-то подозрительно и неоднозначно, однако ничего не сказали.

После я решила, что дома нужно быть максимально осторожными. Илья, конечно, слушать не стал. Он вообще далек от осторожности. Захотел — поцеловал. Даже в школе. Классная каждый раз напоминала, что однажды ее терпению придет конец. Вызовет родителей. Нас едва не рассадить пытались. Но Царев опять вставил свое категоричное «я», и кто бы его пересадил.

Однако в последний день октября все изменилось.

Илья пришел после работы около девяти вечера. Сходил в душ, а затем нагло завалился ко мне в спальню. Родители обещались вернуться не раньше двенадцати, поэтому мы смело миловались. Валялись на кровати, целовались, поддались вихрю эмоций, чувств. Царев стащил с себя майку, а затем и с меня. Оставаться в одном лифчике перед ним было необычно. Я смущалась, но все это ушло на задний план.

Под ним я таяла, под ним я умирала и оживала каждой клеточкой тела. От его поцелуев кожа горела, голова плыла, разум отключался. Хотелось большего. Хотелось его без остатка. Это был первый раз, когда мы настолько поддались порыву, когда перестали контролировать себя.

Но замок щелкнул. Послышались шаги. И если бы не проклятая музыка, которая мелодично разлеталась по комнате…

— Дарья! — воскликнула мама. Мир рухнул в ту секунду, когда я увидела родителей на пороге спальни.

Все произошло так быстро, что я и глазом моргнуть не успела. Борис силой стащил с меня Илью, хотя тот особо и не сопротивлялся. Понимал видимо, разговор ждет нас не из легких. А потом они заперлись в родительской комнате.

Я тоже решила время не терять, накинула кофту и подошла к маме. Она с бледным, как мел, лицом сидела на кухне. Смотрела в одну точку, вздыхала громко. Казалось, ее дочь совершила нечто унизительное, но ведь это не так.

— Мам, — осторожно начала я, усаживаясь напротив. Она отвернулась.

— Мам, — снова позвала. — То что вы… все не так, как могло показаться. Я и Илья… мы просто целовались. Ничего не было. Клянусь.

В ответ последовала тишина. Острая, давящая. Как будто тело накрыли тонкими иглами, которые пронзают каждую клеточку от малейшего движения.

— Мам, прости, что не сказала о нас с Ильей. Все как-то… внезапно случилось.

Свожу пальцы в замок, сжимаю их крепко, делаю глубокий вдох. Не так я себе представляла этот разговор. Откладывала на потом, пыталась подловить момент. А в итоге только сделала хуже.

— Мамуль, ну ты чего молчишь? — тянусь к ее руке, но он резко отталкивает.

— А что я должна сказать? Что ты хочешь услышать, Даша? — холодным тоном обрушивает на меня свою обиду.

— Прости, м?

— Даша, я… я не понимаю. — Переводит, наконец, на меня поникший взгляд. Смотрит с таким изумлением, будто ее дочка прыгнула в болото, из которого никогда не выбраться.

— Мам…

— Борис же говорил, что Илья он… он свободолюбивый мальчик. Даша, ты хочешь ходить с разбитым сердцем? Хочешь проснуться однажды и понять, какие мужчины плохие?

— Может в глазах Бориса его сын и такой. Но на самом деле…

— Дарья! — прикрикивает мама. Поднимается со стула, подходит к кухонной стойке, и теперь я могу видеть только ее ровную спину в дорогом брючном костюме.

— Мам, Илья не такой…

— Все они не такие. — Выдыхает она.

— Мне хорошо рядом с ним, мам.

— Ты еще хоть девственница? — резко поворачивается и произносит эту безумную фразу. Слышать такое от любимой женщины, по меньшей мере, странно.

— Мне семнадцать, мам. — Спешу напомнить о своем возрасте, потому что был секс или не было, ее не должно волновать. В конечном итоге, когда решался вопрос о переезде меня не спросили. Почему же я должна спрашивать, с кем и когда мне прощаться с невинностью.

— Всего семнадцать. Он сегодня с тобой переспит, а завтра с другой. Ты не понимаешь? Ты как собиралась существовать с нами под одной крышей, когда Илья наиграется? Когда ему надоест тебя… — на этом мама осекается. Снова вздыхает. Хотя мне, итак, собственно, понятно, к чему она клонит. Не разговор, а сплошной тупик. Будто я сама себе говорю, а не ей.

— Почему ты думаешь, что он со мной играет? Я что не достойна, быть любимой? Мам, твоя дочка такая уродливая, что ее нельзя полюбить?

— Я не об этом, не надо перекраивать мои слова! — слегка повышает интонацию.

— А о чем тогда? — срываюсь на крик.

— Дашенька, — мама подходит, кладет руки мне на плечи, пытается проявить заботу. Но сейчас почему-то противно от этого. Отталкиваю ее и отворачиваюсь.

— Мам, все решено. Мы с Ильей вместе. Остальное никого не должно волновать.

— Дарья, я…

На этом мы обе замолкаем. Не потому, что слов больше нет, а потом что слышим, как резво хлопает дверь. А через секунду другую замечаю Илью в проходе. Вид у него мягко скажем агрессивный. За ним следом подходит Борис и тоже выглядит не особо приятно.

— Еще раз повторяю! — цедит сквозь зубы отчим.

— Да хоть сто раз повтори. Мне на твою мантру класть, понял? И твои шантажи уже вот где сидят. Можешь передать документы куда хочешь, я никуда не уеду.

— Нет, ты уедешь! Ты башкой своей вообще соображаешь, что творишь?

Борис хватает за плечо сына и резко тянет на себя, однако в этот раз Илья дает сдачи. Отталкивает отца, да так сильно, что тот едва не падает. Мы с мамой, конечно, сразу выбегаем на кухню. Но толку от нас не особо. Атмосфера накалена до предела.

— Иди баб своих в подворотне трахай! Зачем калечить жизнь девчонке?

— С чего ты взял, что я кому-то, твою мать, калечить собираюсь жизнь? У нас с Дашей…

— А что не так разве? Завтра она забеременеет, кто будет отвечать? Ты?

Говорят, они на повышенных тонах, и ощущение, что едва сдерживаются. Вот-вот и перейдут на кулаки.

— Я! Мой ребенок, значит, я буду отвечать. И в отличие от тебя, не брошу его на произвол судьбы. Ты вон много думал обо мне? Или мать? Вам обоим класть было на собственного ребенка, так что не надо мне заливать про ответственность и покалеченные жизни!

— Ох, как ты запел! — Борис кривится, но не наступает больше. Понимает видимо, что Илья сильней. Мне хочется влезть в диалог, но мама хватает меня за руку, и жестом показывает — не вмешивайся.

— А ты что думал? Коленки задрожат?

— Собирай манатки и вали отсюда, раз такой самостоятельный!

— Борь, — тихо шепчет мама растерянным голосом. Я тоже теряюсь. Перевожу взгляд с одного на второго, но у обоих огонь в глазах, там эмоции сейчас превышают логику и здравомыслие.

— Серьезно? — переспрашивает Илья, но голос его ни на минуту не дрогнет.

— Либо школа-интернат, либо пошел вон из моего дома! Устроили здесь не пойми что!

— Борь, на улице ночь, ты, что такое говоришь? — мама хватает отчима за руку, но в ответ получает лишь недовольное цоканье.

— Вещи-то забрать дашь?

— У тебя десять минут. И чтобы ноги твоей здесь больше не было!

Илья молча уходит в свою комнату, а я бегу за ним следом. Закрываю дверь, и не знаю, что делать. Вот он вытаскивает большую сумку, вот начинает закидывать туда одежду из шкафа.

— Ты что… ты что, правда, уйдешь? — осторожно касаюсь его плеча, все еще не веря в происходящее. Сердце стучит, как бешеное, выпрыгнуть готово в любую минуту. Всего час назад мы целовались, мир был похож на сказку.

— Ты же не хочешь, чтобы отец меня сослал в другой город. Так что выбора особо нет, — спокойно отвечает Царев. Кидает кофту за кофтой, иногда поглядывает на настенные часы.

— Илья, прекрати! Он успокоится и отойдет, куда ты собрался? — едва не плачу, пытаясь призвать к зачаткам разума. Но все тщетно. Царев даже не поворачивается. Не смотрит на меня. Зациклился на своих вещах, будто важней ничего нет.

— Пошел он нахер со своими законами, — цедит сквозь зубы.

— Илья, ну, пожалуйста!

— Даша, прекрати. — Холодно отрезает Царев. А я дышать не могу, кажется, вот-вот земля провалиться под ногами.

Выбегаю из спальни, дергаю ручку в комнату родителей. К счастью, там открыто. Мама что-то говорит Борису, а он и не слушает. Ходит из угла в угол, руки за спиной в замок скреплены.

— Если Илья уйдет, я тоже уйду! — в сердцах озвучиваю свое решение. И плевать куда. Главное вместе. Не оставлю его, не брошу.

— Даша, ты что такое говоришь? — подскакивает мама. В глазах паника, да только не все ли равно. Они тут судьбы наши решают, а я должна выходит с этим мириться. Ну уж нет.

— Либо вы прекращаете свои шантажные уловки, либо я уйду с ним! И никогда не вернусь! А вам, Борис, должно быть стыдно!

— Молоко еще на губах не обсохло, чтобы стыдить меня, — жестко отрезает отчим.

— Дашенька, что значит уйду? Прекрати! Борь, давайте успокоимся все! В конце концов!

— Надеюсь, папочка, ты будешь спать спокойным сном, — слышу за спиной голос Ильи. Поворачиваюсь, а он уже и сумку взял, и куртку надел. В полной боевой готовности.

— Я с тобой! — решительно заявляю. Однако мама хватает меня за руку, и этот ее щенячий взгляд просто разрывает на части. Будто предаю. Но как же она не понимает, что сейчас они с Борисом предают нас. Своих детей. Пытаются сломать, навязать устои и понятия, которые нам не нужны.

Дверь внезапно хлопает.

Это Илья ушел.

Вырываюсь из маминой цепки, закидываю ноги в сапоги, беру куртку и выбегаю следом за ним. Тело колотит, будто меня выгнали в лютый мороз. Пальцев на руках не чувствую, до того ледяные. Дышу через раз, а грудную клетку будто ножи пронзают.

К счастью, Царев не успел далеко уйти. Настигаю его, как только выскакиваю из подъезда. Сидит себе на лавке, пялится в телефон. Судя по экрану, вызывает такси.

— Илья! — срываюсь на крик.

— Иди домой, Даш. — Серьезным и довольно жестким тоном отвечает человек, из-за которого сейчас разрывается сердце.

— Прекрати! Ну, зачем ты так? Я же… все из-за меня. Если бы не я, ты бы… — опускаю голову, и не замечаю, как слезы начинают скатываться одна за другой. Чувство вины сжимает глотку, печет и оставляет убийственные следы.

— Даш, прекрати. Ты ни в чем не виновата. — Спокойно отвечает, затем поднимается и касается горячими пальцами моего подбородка.

— Я не хочу ломать твою жизнь. Илья, пожалуйста… Я… не предатель. Я… — всхлипы срываются с губ, да и вообще плохо соображаю. Просто, кажется, если он уйдет сейчас, никогда не вернется. Будто мы, в самом деле, расстаёмся. Словно это конец.

— Ничего не сломала, и никакой ты не предатель. Иди домой, холодно. А у меня такси приехало.

Мы смотрим, друг на друга, Царев не улыбается, и в глазах его я ничего не вижу, кроме своего отражения. Взгляд потухший, уставший, но все еще с теми нотками тепла, которые он дарил мне каждый день.

— Илья, — шепчу едва слышно. В ответ он лишь наклоняется и коротко целует меня в губы.

— Я позвоню.

В тот последний день октября, мы перестали быть братом и сестрой, живущими под одной крышей. В тот день, все изменилось.