Глава 19. Дарья

Роман Чех – не Чех, если вокруг него не бушуют скандалы. Странно, что я вообще чего-то ждала от него! О чем думала? Тупица!

По дороге домой я стараюсь быть вовлеченной в разговор с Верой Ивановной. Она женщина интересная, энергичная, добрая. Артура любит, как родного. Рассказывает забавные истории из его глубокого детства. На вид ей лет сорок пять. Свои дети уже взрослые. Вот и проецирует нежные чувства на Арти.

Дома же становится тоскливо до горечи во рту. Вроде все свое, родное, и в то же время чужое, колючее. Куртка Степы, наше свадебное фото на стене, его кубки и медали, полотенце и гель для душа, кружка с именем и боксерская груша… От этих вещей веет холодом. Я не могу забыть его обвинения, разговор со свекровью. Больно. В груди ноет. Но еще больше ноет от моей наивности, доверчивости. Я провела ночь в объятиях постороннего мужчины. И пусть он ничего мне не обещал, мало приятного встретиться лицом к лицу с другой женщиной, которую он тоже согревает в своей постели.

Я нахожу на кухне бутылку красного полусухого, откупориваю, нарезаю себе фрукты и, включив мелодраму, потягиваю вино. Телефон сел еще вчера вечером, но так не хочется его заряжать и включать. Это нехорошо, когда ты учитель первоклассников. Однако я так нуждаюсь в одиночестве и отдыхе, что просто рука не поднимается нарушить это уединение с собственными тараканами.

Десять лет я закрывала глаза на толстокожесть Степы, на браваду свекрови. Я старалась быть хорошей женой и послушной снохой. Игнорировала плохое, думая только о хорошем. Жила в мире своих фантазий и надежд. Устала. От всего устала. Я перестала быть собой. Ничем не отличаюсь от фикуса, что стоит в углу гостиной. Подавляю свои желания, боюсь перемен, зациклена на привычном скучном ритме. А так хочется взбодриться, почувствовать от чего-то кайф, увидеть все краски мира и чувств.

Мы со Степой разные. Говорят, противоположности притягиваются. Но нам не стать двумя деталями одного паззла. Я увяну рядом с ним. Да и он чаще раздражается из-за меня, чем счастлив. Мы мучаем друг друга, а время идет. У нас даже совместных планов нет. Безотрадно плывем по течению.

Назад уже ничего не вернуть, но ведь можно изменить будущее. Должен же он понимать, что так жить нельзя. Мы сами себя обманываем, создавая иллюзию завидной пары. У него все мысли о спорте и маме. У меня о школе и семье. Он хочет встречать старость с громким именем великого боксера (или тренера), а я в окружении детей и внуков. И у меня больше нет сил притворяться.

Набравшись храбрости, я ставлю телефон на зарядку и включаю. Немного отвлекаюсь, пока пролистываю родительский и рабочий чаты, а потом открываю сообщение от Степы.

«Не ожидал я от тебя такого, Дашка».

Ну вот! Еще и меня крайней выставил. Надо было переспать с Чеховским, сейчас было бы не так обидно за обвинения.

Отвечать не собираюсь. Приедет – поговорим. Причем поговорим серьезно. Хватит. Я лучше совсем одна останусь, чем жить в мираже благополучия и уюта. Впрочем я давно одна живу. Даже с котом было бы веселее, чем со Степой.

Опустошаю бокал, наливаю еще один и иду в ванную. Набираю воду погорячее, добавляю пену, зажигаю свечи, погасив лампы. Включаю расслабляющую музыку и залезаю в ванну. Боже, какая прелесть!

Разомлев, маленькими глотками попиваю вино и с закрытыми глазами мечтаю, как было бы классно купаться с любящим мужчиной. Он гладил бы меня крепкими руками, потирал бы мне спину, эротично ласкал все изгибы моего тела. Везет же некоторым! Особенно «запаскам» типа Кристины. Молодая, но умеющая вить веревки из богатых папиков. Чеховской же не ее выпроводил из своего дома, а меня. Сделал выбор и дал мне понять, кто из нас двоих – «запаска».

Козел! Урод! Подлец!

Ярость во мне закипает, приливая к лицу. Я пью еще и с головой погружаюсь в воду. Надо выбросить мысли о нем. Забыть все, что сблизило нас. Перечеркнуть. Пора подумать о себе, поставить цель и стремиться к ней. Но невероятно сложно думать о будущем, когда Чеховской живет во мне: в голове, в сердце, в каждой клеточке тела. Я с его голосом и запахом расстаться не могу. Губы в кровь кусаю, поцелуи вспоминая. А интимных мест касаться боюсь: сразу с головы до ног простреливает.

Вино в бокале заканчивается, поэтому я вылезаю из ванны. Оборачиваюсь в полотенце и мокрыми ногами шлепаю по паркету в гостиную. Только беру бутылку, как раздается дверной звонок. Степа открыл бы своими ключами. Значит, это не он. Оно и к лучшему. Не хочу пьяной с ним разговаривать. Сболтну то, о чем завтра пожалею. Лучше мирно все решить и друзьями разойтись. Или хотя бы приятелями.

Отставив бутылку и бокал, я иду к двери. Смотрю в «глазок» и затаиваю дыхание. Чеховской! Стоит боком, задрав голову и глядя куда-то в потолок. Руки в карманах куртки. Не при параде. Даже не побрился.

Губы сами изгибаются в улыбке. Не пришел, а прибежал. Может, не врет, и я правда нравлюсь ему? Только чему радоваться-то? У меня к нему крайне противоречивое отношение. Возбуждает, пугает, оживляет, подогревает. Но люблю ли? Нравится ли? Он же дьявол в человеческом обличии!

– Знаю, что ты дома. Одна. Открывай, – подгоняет он меня, повернувшись к двери и рукой опершись о стену. – Хреново без тебя, Бабочка. Кислорода не хватает…

Я тянусь к замку, но замираю. А вдруг Степа раньше вернется? Застанет нас? Да и я в полотенце, блин! Мокрая, пьяная, ничем не защищенная.

– Уходи, – прошу, лбом упершись в дверь.

– Если ты не откроешь, я вышибу эту дверь. Учти, Бабочка, чем дольше я тут торчу, тем больше твоих соседей меня увидит.

– Зачем ты пришел?

– По-хорошему, не мешало бы трахнуть тебя. Но не могу я так. Что-то большее к тебе испытываю, чем примитивную похоть.

Я зажмуриваюсь. Ну зачем он говорит такое?!

– У тебя хватает забот с Лучианой и Артуром. Оставь меня.

– Не могу.

– Так сложно, что ли?! – повышаю я голос.

– Блины твои сильно понравились, – усмехается он, опять заставив меня улыбнуться. – Открывай, Бабочка. Кусаться буду, только если сама пожелаешь. Ты удивительным образом и распаляешь меня, и на цепи держишь. Управляешь мной… – смеется он с заметным разочарованием в себе. – Представь. Всю жизнь играл людьми и в людей, а сейчас ты мной играешь. Вот как бывает…

Слышу, как по лестнице кто-то спускается. Запросто может быть любопытная бабулька, что живет этажом выше и все про всех знает. Не хочу со Степой из-за Чеховского ругаться. Резко кручу поворотную кнопку, открываю дверь, хватаю Чеховского за куртку и дергаю на себя. Успеваю захлопнуть дверь до того, как некто оказывается в поле зрения, но тут же происходит другая неприятность…

Прямо на глазах Чеховского с меня спадает полотенце!

– Вау, детка, – обнажает он свои белоснежные зубы, сверкнув глазами, – ты подготовилась.

Я таращусь на него, не шевелясь. Как парализованная. Ни слова вымолвить не могу. Трезвею моментально. Наклоняюсь, чтобы подобрать полотенце, но Чеховской делает шаг вперед, нагло наступив на него прямо в ботинке.

Да что он себе позволяет, хам?!

Снова поднимаю лицо и спиной впечатываюсь в стену.

– Ты дьявольски красива, Бабочка, – шепчет мой незваный гость, размазывая по мне свой обжигающий взгляд.

– Отвернись немедленно! – велю я, и он скалится еще шире.

– Какая строгая…

Склоняет голову на бок, визуально изучая и сканируя мое тело. Степа никогда не смотрел на него с таким интересом и голодом. Принимал, как нечто обычное, должное. В искренности Чеховского я тоже сомневаюсь. Вероятно, этот взгляд – выработанная привычка. На всех женщин, с которыми еще не переспал, так смотрит. А все равно приятно. Стыдно, но приятно видеть желание в глазах мужчины.

Чеховской тыльной стороной ладони ведет вверх по моей руке, поджигая мою кожу, проникая под нее, прокалывая мышцы, вгрызаясь в кости. Пожирает меня взглядом, касанием. Пальцами продвигается по плечу и кладет их на мою шею. Чуть сжимает. Не жестко, скорее играючи. Приближается вплотную, заглядывает в глаза и произносит:

– Приворожила, ведьма. Покоя и сна лишила и, думаешь, отпущу?

– У тебя нет на меня прав. Я замужем.

– И как? Нравится принадлежать безэмоциональной мышечной массе? – Его дыхание скользит по моей щеке, виску, лбу. – Счастливая в браке женщина не сделает выбор в пользу постороннего мужчины.

– Я никакого выбора не делала.

– Делала. Вчера. Когда решила провести выходные со мной и моими детьми, а не с мужем и его матушкой.

Мерзавец. Без ножа режет. С горящей горы в ледяное озеро толкает.

– Степа может вернуться с минуты на минуту, – твержу я, едва шевеля губами.

– Не вернется.

– Почему ты в этом уверен?

– Потому что он тоже не сделает выбор в твою пользу, Бабочка. Ну что? – Он склоняется к моим губам и шепчет в них: – Все еще будешь защищаться от меня штампом в паспорте?

Обезоруживает. Теперь я не только физически обнажена перед ним. Но и морально голая. Бери и делай со мной все, что душе угодно. Прочитал меня. Раскусил.

Его губы прилипают к моим, язык по-хозяйски врывается в мой рот, свободная ладонь оказывается на пояснице, заставив меня выгнуться в тихом протяжном стоне. Вмиг затвердевшими сосками я упираюсь в плотную ткань мужской куртки. Наслаждаюсь его поцелуем, запахом, лаской. Голова снова кружится. Руки тянутся к его шее. Фантазию будоражит предвкушение дикого вечера, ночи и утра. Не знаю, как долго Чеховской пробудет здесь. Прогнать не могу. Не хочу.

– Ты пила, – выдыхает он, прервав поцелуй.

– Немного… Два бокала, – признаюсь, задыхаясь от возбуждения.

– Потом скажешь, что я воспользовался тобой.

– Не скажу! – заверяю я. – Когда и как это бы ни произошло, я бы все равно выпила для смелости.

Чеховской улыбается, хмыкнув, отнимает от меня руки, снимает куртку и майку, бросив их прямо на пороге. Подхватывает меня под бедра, усадив на себя, и снова прильнув ко мне с поцелуем, несет вглубь квартиры.

– Где со Степой не спала? – спрашивает, сбивчиво дыша.

Я выпучиваю глаза, когда он замирает посреди коридора.

– Нигде… Ну… В смысле, мы только в спальне…

– Пиздец, – констатирует он. – Как ты его терпела десять лет? – Чеховской опять поцелуем впивается в мой рот, вносит меня в кухню, крепко удерживая на себе одной рукой, второй сдвигает со стола посуду, наплевав, что та разбивается на полу, и усаживает меня на столешницу.

Боже, сколько раз я заигрывала тут со Степой, намекала, чего хочу, но он всегда утверждал, что заниматься сексом там, где готовят и едят, кощунство. Выходит, сейчас я совершаю двойное преступление: во-первых, изменяю мужу, во-вторых, изменяю на кухонном столе, за которым еще вчера он завтракал.

Чеховской целует мою татуировку на шее, руками бродит по талии и спине, спускается и мнет бедра. Слегка прикусывает кожу, вырывая из меня мучительные стоны.

– Ро-о-ом… Нельзя так… – скулю я, напрягаясь. – Завтра я тебе надоем, и ты опять к своей Кристине пойдешь…

– Тс-с-с… Забудь о ней. Я больше ни одной женщины не замечаю. Бесполые они для меня. Ты их такими сделала.

– Это как?

– Не реагирует Роман Алексеевич ни на кого кроме тебя, понимаешь? – объясняет он, взглядом указывая вниз – туда, где пугающе выпирает ширинка джинсов. – Ты мне выбора не оставила, Бабочка. Влетела в мое огненное кольцо и разогнала всех. В пламени спалила.

– Ты всем это говоришь?

– Нет, обычно я банален, – усмехается он, и его губы возвращаются к моим. – Хватит болтать… Меня сейчас разорвет…

Его зазвонивший мобильник все же отвлекает нас друг от друга. Он вынимает его из заднего кармана джинсов и принимает вызов:

– Ну чего тебе, Фаза?

Обозленный, что Саша нарушил наше интимное уединение, он кажется еще соблазнительнее. Я пальцами провожу по очертаниям языков пламени на его груди, подушечками чувствую замаскированные татуировкой рубцы и, не удержавшись, касаюсь их губами. Слегка целую один, второй, следующий. Поднимаюсь вверх, к шее, к кадыку, к пульсирующей вене. Чеховской злится еще сильнее. Скрипит зубами, слушая Фазу, и резко отвечает:

– Понял. Езжай. Не надо меня ждать… Да, я тут надолго. Если что, наберу тебя. – Отложив телефон за мою спину, он хватает меня за волосы на затылке и запрокидывает голову. – Позабавиться решила, Бабочка? Зря ты так. Теперь не жалуйся…

Пикнуть мне не дает, накрыв мой приоткрывшийся рот губами. Мнет их, посасывает, кусает, языком проделывает такое, что щеки вспыхивают. Я начинаю подозревать, что мне даже нравится жестко, грубо, пошло. Чувствую, как соски становятся каменными. Грудь давит до помутнения рассудка. Между ног пульсирует от одной мысли, что я во власти страстного любовника.

Суетливыми, почти истеричными движениями я расстегиваю ремень и ширинку его джинсов, отчего Чеховской иронично подчеркивает:

– Невтерпеж?

Скотина! Он еще и смеется надо мной!

Распахиваю глаза, чуть отстранившись и замерев.

– Детка, мне нравится. Продолжай, – улыбается он, притягивая меня к себе. – Такая заведенная… – Поцелуй в висок. – Горячая… – В скулу. – Чувственная… – В шею.

Нет, не поцелуи. Ужаливания – жгучие, хлесткие, пленяющие.

Кожа словно становится в тысячу раз тоньше, оголяя самые чувствительные точки. Они реагируют на все – на шепот, дыхание, ласки. Голову кружит одна мысль о том, что я совершаю нечто запретное, греховное, убивающее. Я растворяюсь в опасной нежности смертоносного мужчины, чья душа запятнана самыми грязными пороками. Самовлюбленный, распущенный, аморальный эгоист под маской благородного джентльмена – такой Роман Чех, портрет которого мне рисует разум. Запутавшийся, диковатый, таинственный мечтатель с замурованными за непробиваемой стеной страхами и слабостями – таким видит его мое сердце.

Сколько раз я представляла, каково это, когда кто-то целует грудь, влажным языком обводит ареолы, слегка прикусывает соски. Степа считает, что грудь создана исключительно для вскармливания младенцев. Разумеется, никаких ласок я не знала… До этого момента…

Вскрикиваю от обрушившейся на меня волны незнакомых острых ощущений, чем останавливаю Чеховского. Он поднимает лицо, возвращается к моим губам и шепчет:

– Все в порядке? Я сделал больно?

– Не-е-ет, – постанываю я. – Пожа-а-алуйста, не останавливайся…

Его рука проникает промеж моих ног, и я опять вскрикиваю, когда подушечка его большого пальца надавливает на жаждущую разрядки точку. Перед глазами плывут разноцветные круги. Ноги отстегиваются. Ногти впиваются в мужские плечи. Я лбом упираюсь в его грудь и заглушаю свой сумасшедший всхлип стиснутыми зубами.

Мне так стыдно, что в тридцать лет я ничего толком не знаю о сексе. Я даже со своим телом незнакома. Столько нового узнаю, что страшно становится.

– Черт, Бабочка, я продолжать боюсь. У тебя сердце не выдержит таких впечатлений. – Чеховской гладит меня по волосам, губами касаясь виска.

– Может, наоборот, – выдыхаю я, – ты заведешь это сердце? – Поднимаю лицо, встречаюсь с его светящимся взглядом и засовываю руку в трусы.

Степа никогда не разрешал трогать его. Объяснял свое нежелание тем, что мне, женщине, неведомо мужское тело, а значит, я могу причинить ему боль. Еще его пугал маникюр – враг нежной кожи его драгоценного члена. Но даже когда я обрезала ногти, он находил другую причину.

Я будто снова девственница. Сексуальная жизнь играет какими-то иными красками – яркими, насыщенными. Я наконец-то могу изучить мужчину: бархатную кожу, вздувшиеся вены, крупную головку, по которой я большим пальцем размазываю выступившую тягучую каплю.

Чеховской прерывисто дышит мне в ухо, фактически занимаясь сексом с моей рукой, а я не могу прекратить. Меня возбуждает мысль, что я доставляю ему удовольствие.

Резко перехватив мою руку, он шире разводит мои бедра и, не позволив мне опомниться, врывается в меня.

Стон – протяжный, надсадный, почти истошный. Он вырывается из меня вместе с волной жара. Перед глазами вмиг темнеет. Уши закладывает вибрирующим шумом. Во рту пересыхает.

Стащив меня на самый край стола, Чеховской начинает отчаянные, рваные толчки. Губами находит мои губы. Целует. Пальцами сжимает мои бедра, вонзаясь в меня снова и снова. Резче, глубже, безумнее. Доводя меня до дрожи в некоем припадке. Кажется, он добирается туда, где еще никогда не было мужчины. Задевает что-то крайне восприимчивое к страсти. Он взрывает во мне миллиард бомбочек, рождает целую вселенную звезд. И плевать, что ножки стола стучат по кафелю, передавая привет соседям снизу. Этот скрипучий звук даже сильнее дурманит, электризуя меня.

– Еще чуть-чуть, детка, – хрипло шепчет мне на ухо Чеховской, влажным телом прилипая ко мне, едва держащейся в сознании от очереди сотрясающих меня оргазмов. – Ты невероятная…

За секунду до финала он и не думает выйти из меня. Напротив, насаживает на всю глубину и извергается, покусывая мою шею. Толчок… Еще один… Последний… Но он по-прежнему во мне. Чуть ослабляет объятия, но не выпускает. Позволяет насладиться моментом. Ведь как только отпустит, разум возьмет испугом насытившуюся плоть.

– Ром?

– М-м-м?

– А что дальше?

– Жизнь, Бабочка, – улыбается он, опять целуя меня. – Ты не представляешь, как я жалею, что упустил тебя тогда, двенадцать лет назад. Сейчас все было бы по-другому.

– Да. Сейчас мы бы ненавидели друг друга.

Он смеется, гладя меня по щеке.

– Шутишь? Это хорошо. Оживаешь, сладкая моя. Собой становишься.

На смену расслабленности постепенно приходит суровая реальность, серая до тошноты.

– Теперь ты уйдешь?

– А ты прогонишь?

– Следовало бы, – улыбаюсь я, наконец осознавая, какому мужчине только что отдалась. – Вот только без тебя кислорода не хватает.

– Тогда будем каждый глоток воздуха на двоих делить. От скуки точно не умрем.

Не знаю, почему, но я верю ему. Или хочу верить. Не важно. Мне хорошо с ним. Пока этого достаточно.

– А как же Кристина?

– Жалко ее, но она справится. Я у нее далеко не первый. Нового найдет.

– Ты и со мной с такой же легкостью распрощаешься, когда надоем?

– Ты уже давно мне надоела, – усмехается он. – Весь мозг десертной ложечкой перемешала. В фанатика превратила. Так что пожинай плоды, Бабочка. Теперь ты от меня просто так не отделаешься. Куплю. Как и обещал.

– Денег не хватит, – отражаю я.

– Я тебя не деньгами куплю.

– А чем же?

– Разбужу тебя, – уверенно заявляет он. – А когда окончательно проснешься, никого кроме меня замечать не будешь.