Глава 18. Роман

Чувствую, мы с Бабочкой повеселимся. Меня теперь разбирает желание проиграть ей спор. Только не сейчас. Пусть она выносит идеи, как наказать меня за провал. Пусть выберет лучшую и самую изощренную. Отбросит скованность, рискнет выразить самое крышесносное желание, от которого даже я буду краснеть. Главное – мне не сорваться, а то сейчас у нее одна забота. Счастье Лучианы. Не заслуживает Котя ее опеки. Кастрации в ветеринарной клинике – вот, что он заслуживает.

Прижимая к себе мятежное тело женщины, превращающей меня в плавленый сырок, я носом зарываюсь в ее шелковистые волосы, подушечками пальцев глажу нежную кожу вокруг ее пупка и медленно засыпаю. Она действует почище любого гипноза, просто находясь в моих объятиях. Сжимается после каждого моего движения, но тут же отходит, убеждаясь, что не лезу ни под лифчик, ни в трусы. Рано, Бабочка. Я дождусь, когда ты сама возьмешь мою руку и засунешь туда. Вот тогда я оторвусь. А пока перетерплю. Тем более в затылок тебе Степа с мамой дышат. Не хочу, чтобы, извиваясь подо мной, ты о них думала. Пусть сотрутся из твоей жизни и памяти, а потом я все свободное пространство собой заполню и хер подвинусь для кого-то.

Я просыпаюсь поздно. Циферблат часов показывает половину одиннадцатого.

Шарю рукой по кровати – пусто, остывшая. Бабочки нет. Неужто сбежала? Охрана бы разбудила меня, надумай она удрать.

Поднявшись с постели, шлепаю в ванную. Там ее вещи и сумка. Самой нет. Придется поискать. Позвонить ведь не могу: расхлестал свой телефон. А мобилу Лучианы в больничке оставил.

Смотрю на свой помятый фейс в зеркало и руками опираюсь о раковину. Спасибо, Бабочка, что отвлекла меня вчера. Пиздец бы был папашке Артемки. Сегодня, конечно, я его не меньше ненавижу, но одержимость манией бежать сломя голову на убийство ослабла. Разберусь, успею. Никуда он от меня не денется. А ты денешься. Ночью всех нас на шалости тянет, утром отпускает. Вдруг ты уже к муженьку своему собираешься. Надо бы мне свои позиции укрепить.

Умываюсь, одеваюсь в майку и домашнее трико и спускаюсь вниз. Арти и Вера в малой гостиной играют в шахматы.

– Доброе утро, Роман Алексеевич, – приветствует она меня.

– Доброе, – киваю. – Арти, ты Дарью Николаевну не видел?

– На кухне. А мы к Лучику сегодня поедем?

Нельзя мне пока к ней. Не остыл.

– С Верой Ивановной съездите. У меня много работы. Вера, извините, что пришлось вызвать вас.

– Ничего страшного. Я все равно не собиралась никуда ехать. Позвоню Саше, – улыбается мне няня. – Он нас свозит к Лучиане.

– Ага, – отвечаю коротко и отправляюсь на кухню.

Моя повариха стоит у стены и, скрестив руки на груди, косится на Бабочку. Та, по-прежнему облаченная в мою футболку, с передником поверх и повязанным на голове платком, крутится у плиты, возясь с блинчиками.

– Роман Алексеевич… – начинает повариха, но я жестом руки задерживаю ее оправдания и киваю на дверь.

Она выскакивает с оскорбленным видом. Ревностная очень. Не любит, когда кто-то хозяйничает на ее кухне.

Подкрадываюсь к Бабочке со спины, обнимаю ее, прижимаю к себе и губами касаюсь ее шеи. Она осязаемо напрягается, но не отталкивает меня.

– Пахнет вкусно, – шепчу я, осыпая ее шею легкими поцелуями. – Но в этом доме у тебя нет нужды готовить.

– Когда я увидела, как твоя повариха замешивает смесь на блины, не удержалась, – отвечает Бабочка, поливая готовые блинчики сиропом. – Хочу побаловать Арти по-настоящему домашней едой.

– А меня?

Бабочка отключает плиту и разворачивается. Несмело поднимает глаза, еще нерешительнее кладет ладони на мои плечи. Такая забавная по утрам: разомлевшая, нежная, сладкая. Еще и мука на щеке.

– Я запуталась, Ром, – признается честно. – Не дави на меня, хорошо?

– То есть мне твои блины нельзя? Отлично! Возьму другое блюдо.

Подхватываю ее за талию, разворачиваю и пересаживаю на стол. Развожу ноги, протискиваюсь между ними и вгрызаюсь в ее губы. Она не сдерживает стона, едва мои пальцы забираются под футболку и крадутся вверх по ее тонкой спине.

Я как псих. Будто не целую ее, а сожрать собираюсь. Ничего с собой поделать не могу. У меня от нее сдвиг по фазе. Жажду скорлупу, которой обросла, на куски расколоть, в пыль превратить. Вытащить свою Бабочку из кокона, в который ее любимый муж упрятал. Старался, падла, все десять лет!

Дьявол! Нельзя мне думать о нем, а то предложение Фазы покалечить этого кандидата в мастера спорта кажется все более привлекательным. Как, блядь?! Как можно было погасить огонь, что полыхал в яркой девчонке?! Каким же дерьмом надо быть, чтобы уничтожить в ней женщину, подавить желания, превратить в растение?! Ты даже не представляешь, детка, как у меня руки чешутся ему морду начистить. За каждый твой прожитый с ним впустую день.

– Ро-о-ом, – шепотом тянет она мне в губы, и я нехотя отстраняюсь, – не дави, пожалуйста.

– Не могу, Бабочка, – отвечаю, большим пальцем гладя ее по щеке. – Пытаюсь. Не получается. Ты мне все винтики в голове сорвала.

– Ты не пытаешься, – скептически морщится она.

Права. Атакую снова и снова, линию фронта в свою пользу расширяя.

– Осуждаешь? Предлагаешь опустить руки? А протянешь ли ты без меня еще двенадцать лет? – Опять губами касаюсь ее губ. – Молчишь? – шепчу. – Потому что не протянешь. Я уже в тебе, Бабочка. Часть тебя…

Крепче прижимаюсь к ней, запрокидываю ее ноги на себя и целую сладкие губы. Жадно, безумно, свирепо. Она отвечает, ногтями скребет по моим рукам, разжигает меня. Еще чуть-чуть – и меня метеорит не остановит. Прямо тут сделаю Бабочку всецело своей.

Рукой добираюсь до застежки ее лифчика, и в этот момент метеорит все же грохается на землю. Прямо в мой дом врывается. С порога доносится обиженный писклявый голос куклы:

– Ромочка, ты что, занимаешься щекотушками с прислугой?

Ты-то откуда взялась, гребаная утренняя звезда с щекотушками?!

Мы с Бабочкой поворачиваем головы, встречая скривившуюся куклу. Вот какого хрена она приперлась? Кто вообще дал ей право появляться на пороге моего дома? Мы же все оговорили! Хотя о чем я? Это же кукла! У нее словарный запас, как у рыбки.

– Пойду оденусь, – бубнит Бабочка, выбираясь из моих объятий.

Спрыгивает со стола, снимает передник и выходит из кухни. А я даже остановить ее не могу. Обосрался по полной.

– Ты что здесь делаешь? – рычу, кинувшись к кукле и схватив ее за плечо. – Кто тебя звал?!

– Не кричи на меня, – скулит она. – Я узнала, что твоя племянница в больнице. Приехала поддержать. А ты тут… Я думала, что мы с тобой…

– Что ты думала?! Ты сосешь за бабки! Так, стоп! Кто тебя пропустил?

– Охрана.

– Почему со мной не согласовали?

– Не спрашивай у меня о таком.

Действительно! Глупость сморозил.

– Так, зайка моя, сейчас я вызову тебе желтенькую машинку, ты сядешь в нее и вернешься домой – в свою квартирку, что снимается на мою денежку, окей?

– Ро-о-ом, почему ты меня выгоняешь? – Она ноготками пробегается по моей груди.

Потому что ты приложение к моей жизни, а не ее центр.

Я отдергиваю ее руки, разворачиваю за плечи и вывожу из кухни.

– Зачем тебе видеть меня в таком удрученном состоянии? Купи себе вкусняшек, включи свое любимое тупое кино и радуйся, что молодая и красивая.

– Пока ты изменяешь мне с некрасивой старой женщиной? – дуется кукла.

Я вздыхаю, мотнув головой. Боже, какая она… одноклеточная.

Мы выходим на улицу, и я подзываю охранника. Спрашиваю, кто впустил гостью.

– Виноваты, Роман Алексеевич. До вас не дозвонились, связались с Булатовым. Он разрешил пропустить.

– Булатов, значит? – киваю, едва сдерживаясь, чтобы не въехать парню в челюсть.

Был у меня начальник службы охраны – Азиз. Всегда был недоволен его работой. Но что касается въезда-выезда: он самого президента не пропустит, пока я лично не разрешу. Камиль его к себе на фирму забрал, оставив у меня Фазу, как замену им обоим. А этот Фаза только что жирной чертой перечеркнул все, что было проделано мной ради завоевания Бабочки.

Я усмехаюсь, выдыхая:

– Сука.

Из дома выходят Вера и Арти, а за ними Бабочка. Оделась, волосы собрала, платок на шею повязала. Снова порядочная и недосягаемая Дарья Николаевна. Спасибо, Фаза, черт тебя подери! Она даже не смотрит на меня, устремляет взгляд на ворота.

Расплатившись с таксистом, Фаза отправляет его назад, а сам входит во двор. Мы встречаемся взглядами, и я с усилием киваю ему на беседку. Он быстро соображает, что я в боевой готовности, но не трусит.

– Простудитесь, босс, – говорит мне в спину, когда мы скрываемся от остальных.

Хватаю его за грудки и толкаю в угол. Заглядываю в его глаза, ища там хоть что-то живое, но об него даже руки марать скучно. Отталкиваю, хватаюсь за голову и расхаживаю по беседке.

– Босс, я же не знал, что училка у вас ночевала. Охрана позвонила, я дал добро на пропуск Кристины. Решил, что расслабиться вам не помешает. Кстати, я вот телефон вам купил. – Он протягивает мне коробочку. – Симку вставил.

– Поганец ты, Фаза, – шиплю, забирая телефон. – Отвези Арти с Верой в больницу, а Бабочку домой.

– Может, Кристину? Здесь она лишняя.

– Нет. Нельзя мне на Бабочку сейчас давить. Пусть в себе разберется. И приставь-ка парней к ней. Когда ее муженек домой явится, мне доложишь.

– Сделаю, босс, – кивает он.

Я выхожу из беседки, но останавливаюсь и, обернувшись, добавляю:

– И прекрати поиск Коти.

– Почему?

– А я нашел его.

– Яму копать? – спокойно спрашивает Фаза.

– Он уже в ней.

– Загадками говорите, босс.

– Не тупой. Догонишь, – отвечаю, больше не желая с ним разговаривать. Пусть смоется с моих глаз, пока до греха не довел. Где я еще такого пса найду? – Арти, дуй сюда! – подзываю племянника, поправляю на нем шапку и твердо предупреждаю: – Только разболтай кому-нибудь о наших с Дарьей Николаевной отношениях – и прямиком отправишься в кадетскую школу, где твой дядя Камиль учился. Там девчонкам юбки не позадираешь.

– Понял, босс.

– Все, топай.

Перевожу взгляд на Бабочку. Она общается с Верой, натянуто улыбаясь. А в глазах тоска. Больно я сделал ей. И себе.

Фаза подгоняет к ним «гелик», но в последний момент я срываюсь с места и задерживаю Бабочку.

– Даш…

– Не надо, Роман Алексеевич! – Она так и не смотрит на меня. Тупит взгляд под ноги, замерев перед открытой дверью машины. – Пора мне. Сказка кончилась.

Садится на сиденье, хлопает дверью, будто своей раковиной. «Гелик» трогается с места и уезжает. Во дворе становится пусто. Как и в доме. Как и в моем сердце.

Нет.

Нет сердца. С собой увезла его. Ограбила меня, разделала, выпотрошила.

Черт, ну ты же умная, Бабочка! Неужели не понимаешь, что кукла – это несерьезно? Посмотри на нее и на себя!

Радоваться бы, что приревновала, обиделась, а у меня кишки выворачиваются. Осень еще мрачнее и холоднее кажется, когда не вижу ее глаз цвета лета.

– Ро-о-ом… – тянет кукла, со спины обвивая меня руками. – Пойдем пошалим?

Исчезни, блядь!

Убираю с себя ее руки и бросаю через плечо:

– Такси вызову, езжай домой.

– Ты меня больше не любишь? – всхлипывает она.

– А любил ли? Может, ты сама себе чего-то нафантазировала? Я за это не в ответе, Кристиночка.

Оставляя ее в одиночестве, возвращаюсь в дом. Бреду на кухню, где повариха уже наводит порядок, и отправляю ее вон. Не хочу, чтобы трогала то, к чему прикасалась Бабочка. Она так очаровательна на кухне. Такая будничная, непритворная. Две жены, одна невеста. Но ни одна так не возбуждала меня, стоя у плиты.

Нет! Не думай, что я легко сдамся. Сегодня ты снова в моих объятиях уснешь, Бабочка. Иначе Роман Чех – не Чех.