Глава 17. Дарья

Какого Котю, кажется, он нашел? Уже второй раз слышу это прозвище. Хотя нетрудно догадаться, что речь о парне Лучианы.

Тени, играючи отбрасываемые в густой осенней ночи, жирными линиями подчеркивают черты помрачневшего лица Чеховского. Он стоит слишком близко ко мне, надвигается, тяжело дыша, из-за чего я фактически усаживаюсь на капот. Чувствую его запах. Сегодня без парфюма. Просто запах сильного мужского тела: явственный, насыщенный внушительной силой. А взгляд такой колючий, убивающий, что никакого оружия не надо. Я добровольно умереть согласна. Без мучений. От страха.

– Ты меня пугаешь, – хрипло бормочу я.

Чеховской смягчается. Челюсти расслабляются, взгляд становится матовым. Но он не отступает. Осторожно, наверняка чтобы не спугнуть меня, поднимает руку и горячими пальцами гладит меня по щеке. Степа никогда не проявлял такой щемящей нежности, поэтому мое тело сразу реагирует на ласку. Кожа мурашками покрывается. Чувствую каждый вздыбившийся от нахлынувшего возбуждения волосок.

– Прости, – шепчет он, лбом прижавшись к моей голове. – Не хотел.

Его мятное дыхание с нотками хорошего коньяка кружит мне голову. Я прикрываю глаза и выдыхаю. Странное ощущение – быть во власти человека, который только что признался в страшных злодеяниях, но чувствовать себя защищенной. Кажется, если сейчас из темноты против нас выступит целая армия, он всех голыми руками положит.

– Но это просто полный абзац… – констатирует он, обнимая меня за талию и притягивая к себе.

– Ты теперь убьешь его?

– Да. Если никто не остановит, – честно признается он, подняв лицо и губами прильнув к моему лбу. – Но ты же остановишь?

– Как? – теряюсь я, прощаясь с рассудком в его объятиях: страстных и нежных одновременно. Задыхаюсь от избытка его сексуальной агрессивности.

– Не оставляй меня.

– Роман Алекс…

– Тс-с-с…

Он поднимает мое лицо за подбородок, проводит большим пальцем по моей нижней губе, склоняется и целует. Горячо, порывисто. Меня окутывает сладкий дурман. Руки поднимаются вверх по мужским плечам, губы отвечают на непростительную замужней женщине слабость. В груди вспыхивает пожар, бросающий меня в краску. Я грязная, порочная безбожница, неспособная совладать с похотью. Будь проклят и благословен тот день, когда мы познакомились!

– Детка, я съесть тебя хочу, – сбивчиво дышит Чеховской мне в губы.

«Ешь!» – хочется закричать мне, но обручальное кольцо сдавливает не палец, а само горло.

Что я делаю? Веду себя хлеще шлюхи!

– Нам нельзя, – вымученно отвечаю я, ладонями упершись в его грудь. – Не играй со мной. Я же уже говорила, ты меня ничем не купишь.

– А я говорил, что куплю. И к нашему общему счастью, Роман Чех слов на ветер не бросает.

К счастью ли? Губишь же меня своим напором, вздохнуть свободно не даешь, тенью ходишь, даже когда рядом нет!

– Муж у матушки? – спрашивает он.

Я киваю. Он честен со мной. Считаю правильным не лгать и ему.

– Отвези меня домой.

Его просьба вполне уместна после откровений. Он уставший, разгневанный, сбитый с толку. Подозреваю, ему самому не нравится выглядеть передо мной беспомощным, и тут огромную роль играет доверие. Чеховской знает, что я не буду болтать. С моей стороны будет справедливо быть хотя бы дружелюбной.

– Хорошо, – отвечаю, нехотя выбираясь из его объятий и слезая с капота.

Снова сажусь за руль, но теперь веду машину уверенней. Даже мельком поглядываю на озадаченного своими мыслями Чеховского. Сейчас он молчит, не шутит. Тяжелый разговор у нас вышел. Но похоже, тяжелее ему от выявления парня, обесчестившего Лучиану. Опять доверился не тому, разочаровался, как в истории с Себастьяном. Лишь бы снова не убил. Жалеть будет. Потому что Лучиана его не простит.

Подъезжая к воротам, я притормаживаю и, пока мы ждем их открытие, спрашиваю:

– Вызовешь мне такси?

Чеховской оживает. Хмуро смотрит на меня и молча хмыкает.

Я завожу «гелендваген» во двор, аккуратно паркуюсь и глушу двигатель. Едва отстегиваю ремень безопасности, как Чеховской рывком устремляется на меня, подхватывает за талию и пересаживает к себе на колени. Я дама хоть и стройная, но свои пятьдесят шесть всегда казались чем-то неподъемным. Степа меня даже из ЗАГСа на руках не выносил, хотя тогда я была на пять килограммов легче. А Чеховской будто пушинку поднял и на себя с легкостью усадил.

Мне становится страшно. Опять дышать не могу: его запах с ума сводит. Взгляда, устремленного куда-то в глубину меня, избегаю.

– Если ты уйдешь, сегодняшняя ночь точно закончится мокрухой, – шепчет он мне в ухо.

– Не вешайте на меня свои проблемы, Роман Алексеевич, – умоляю я, сделав безуспешную попытку вырваться из его объятий. Окольцевал ими. Присвоил. Животное.

– Давай сделаем их общими. – Он губами зажимает мочку моего уха, раскаляя воздух в машине своим сокрушительным натиском. – Я, Дарья Николаевна, о тебе столько лет мечтал. Думаешь, ради поцелуя и разговора по душам?

– Двух поцелуев, – напоминаю я, украдкой взглянув на него и заметив воодушевленную полуулыбку. Я словно голодного хищника дразню куском свежего мяса.

– Уже трех, – предупреждает он, кладет ладонь на мой затылок и снова впивается в мои губы своими.

Пленяет. Дрожать заставляет. Проклинать себя и желать его, дьявола. Не в силах бороться с глубоким трансом, в который я моментально впадаю, я обвиваю его шею руками и отвечаю на поцелуй. Не представляю, как буду смотреть Степе в глаза? Бросаю свою жизнь под откос, ни о чем не думая. Гонюсь за минутным удовольствием, утоляю жажду быть любимой и желанной, наплевав на завтрашний день. А может, так и надо жить? Ловить настоящее? Не думать о прошлом? Не заглядывать в будущее?

Не переставая целовать меня все жарче и настойчивее, Чеховской расстегивает мой плащ, откидывает полу и рукой пробирается к внутренней стороне моих бедер. Боюсь, сейчас стянет с меня брюки, а ведь нас могут видеть его люди. Во дворе горят уличные фонари, а мы сидим на переднем сиденье.

Задерживаю его руку, замерев. Чеховской на секунду прекращает поцелуй и шепчет мне в губы:

– Расслабься, Дарья Николаевна. Я даже раздевать тебя не буду.

Я пикнуть не успеваю, как он ловким движением разводит мои бедра и пальцами надавливает промеж ног. Перед глазами вспыхивает гроза. Вскрикнув от пронзившей меня молнии, я обеими руками вцепляюсь в плечи Чеховского и грудью прижимаюсь к его груди. Стискиваю зубы, постанывая ему в ухо, наслаждаясь тем, как он массирует меня через преграду из одежды.

– Черт, Бабочка, ты вся горишь…

Горю! Да, горю в твоем огне и ничего не могу с собой поделать!

Зубами царапаю его шею, безумствуя на его коленях, пока меня не сотрясает сладким спазмом, мелкими разрядами прокатившимся по всем мышцам. Издаю протяжный стон, после которого вяло повисаю в мужских объятиях.

Перед глазами все плывет, в ушах звенит. Тело кажется чужим, но до изнеможения счастливым.

«Пожалуйста, пожалуйста, только молчи, – молюсь я. – Не подшучивай надо мной. Я знаю, что катастрофически не удовлетворена. Но насмешки сделают только больнее».

Чеховской губами находит мои губы, целует нежно, слегка прикусывает и шепчет:

– Вот видишь, мужу не изменила и удовольствие получила. В моих объятиях.

У меня так кружится голова от исчерпанных сил, что даже улыбнуться не могу.

– Оставайся-ка ты у меня. – Чеховской открывает дверь и на руках выносит меня из машины. – Обещаю больше не трогать.

Кажется, других вариантов у меня нет. К тому же Степа не дома: меня никто не ждет. А Чеховскому я сейчас нужна, не меньше чем он мне. Удобно положив голову на его плечо, я закрываю глаза и выдыхаю. Я будто опору обрела, надежду не умереть от скуки, хоть меня и пугает мысль, что я жажду быть женщиной Романа Чеха.

Он вносит меня в дом, поднимается по лестнице и толкает дверь в спальню. Его спальню. Это очевидно, ведь она пропитана его узнаваемым парфюмом. Я больше не встречала мужчин с таким запахом. Не удивлюсь, если у Чеховского даже гель для душа уникальный, сделанный на заказ только для него.

Здесь он ставит меня на ноги, но продолжает держать в объятиях. Я стушевываюсь. Не знаю, хочу ли обратно к нему на руки, или бежать отсюда без оглядки. Где-то внутри меня беснуется давно завядшая тигрица. А разум напоминает об опасности.

– Ты как? – хитро спрашивает Чеховской, заглядывая в мое лицо, которое я не знаю, куда девать от стыда. Даже не верится, что я позволила ему такие пошлости! Совсем умом тронулась, что ли?!

– Не отказалась бы от душа, – бормочу и ловлю его расчетливую улыбку. – В одиночестве, – уточняю, гася искры в глазах Чеховского. Пусть не думает, что купил меня роскошью своего дома, несчастными племянниками, откровенным разговором, поцелуями и разного рода контактами. – Ты обещал не трогать меня.

Отрезвление стирает с его лица улыбку. Его собственный принцип сыграл против него.

– Душевая за твоей спиной, – отвечает он. – Там же халат, полотенце, тапочки.

– Могу я попросить еще гель для душа Лучианы?

– Не нравится мой, импортный?

– Роман Алексеевич, я замужем, – напоминаю я нам обоим. – С обонянием у моего мужа все в порядке.

– То есть ты не собираешься рассказывать ему о нас?

– О нас? – переспрашиваю я. – А «мы» уже есть? Нащупав мою слабую точку, вы не подчините меня себе всецело. Более того – использовать этот метод давления, как минимум, жестоко. Вы же не подросток. Пора бы повзрослеть.

– Ты удалила свое сообщение. О каком взрослении ты говоришь? Ты не чувствуешь, что ли, как нас на двенадцать лет назад откинуло?

– Это временное помутнение. Я отличаюсь от остальных ваших женщин, вы взяли меня своими детьми. Но мы проснемся. Наступит утро. И что тогда? Я приемся вам своей правильностью, дотошностью, скованностью. Вы не сможете оправдаться в моих глазах своими нынешними достижениями. Мы разные, Роман Алексеевич. Вы не видите?

Он делает шаг вперед, вынуждая меня замереть, кончиком носа ведет по моей щеке к виску, спускается к уху и шепчет:

– Ты уже крылья подпалила, Бабочка. Ты без моего запаха жить не сможешь.

У меня горло перехватывает от его угрожающего предупреждения. Слова так и застревают где-то на полпути. Он же меня как открытую книгу читает!

– Осторожно там, – улыбается он, отступая. – В слив не утеки, расплавленная моя.

Зачем я только согласилась переночевать у него?! Смотрю, как он покидает комнату, и чувствую себя птицей в золотой клетке. Позвонить бы, вызвать такси, но тогда Чеховской со злости точно убьет загадочного Котю. Я его хоть как-то отвлекаю от непоправимого.

Выдохнув, убеждаю себя, что это ради Лучианы, и иду в душевую. Она просторная, изысканная, начищенная до блеска. Я такой помпезности даже в отеле Анталии не видела, когда мы со Степой проводили там наш единственный совместный отпуск. Он свозил меня туда по случаю нашей первой годовщины. Следующие четыре мы праздновали ужином при свечах. А шестую, похоже, будем отмечать скандалом.

Выбросить бы его из головы хоть на выходные, но как назло мне звонит свекровь. Я только платок с шеи снять успеваю. Если не приму вызов, Степа мне всю оставшуюся жизнь будет припоминать, какая я стерва. Приходится ответить.

– Здравствуйте, мама.

– Ну здравствуй-здравствуй, Дашенька, – начинает она язвительно. – Как ты там? Решила проблемы семьи своего ученика?

Я закатываю глаза. Как быстро Степа обо всем ей доложил. Наверное, еще по дороге позвонил, все рассказал.

– Тебя не смущает, что ты чужих людей ставишь выше мужа?

– Что вы такое говорите?

– Да я уже вообще молчу. Сколько говорить можно?! Снова причину нашла не приезжать, не помогать. Это же уже третий раз…

Третий раз за шесть лет, когда Степа к ней один поехал. Трагедия века!

– Ручки свои беленькие запачкать боишься.

– Мама, вы серьезно? Да, однажды я не смогла приехать к вам, потому что меня отправили на курсы повышения квалификации. А в прошлый раз у меня была температура тридцать девять. Но почему-то Степе вы ни слова не сказали, что он бросил меня больную и уехал к вам.

– Он же помогать приехал!

– Капусту с тыквой собирать? – я повышаю голос, чего раньше не позволяла себе по отношению к свекрови. – Да кому они нужны?

– Ах, ты еще дерзить мне будешь! – вскрикивает она.

Дверь приоткрывается. Чеховской не вмешивается в телефонный разговор, молча ставит флакон с гелем на край раковины и смотрит на меня, изогнув бровь. Видимо, моя ярость уже на лице прописалась.

– Правильно я Степушке сказала, из-за денег ты с ним! И ко мне мила была… – продолжает отчитывать меня свекровь, а я таращусь на медленно приближающегося ко мне Чеховского и хочу расхлестать этот проклятый телефон. – А теперь-то что? Степушка уже так не зарабатывает. Духи французские не по карману. А ты сама-то большую зарплату получаешь? А?! Семья ученика доплатит премию? Ни готовить, ни стирать, ни шить… Что ты за хозяйка такая?!

Чеховской подходит ко мне вплотную, взглядом замораживая. Кладет ладони на мою талию, притягивает к своему крепкому телу, склоняется к шее и губами касается кожи. Обжигает. Ранит. Убивает. Воскрешает. И так по кругу. У меня сердцебиение стопорится, дыхание сбивается, ноги в вату превращаются от его порыва и наглости, от предательства своего тела. Все мои заявления в прах превращаются.

Голос свекрови уже почти не слышен, заглушен звоном в ушах.

Мои веки тяжелеют от удовольствия нежных поцелуев. Я свободной рукой хватаюсь за плечо Чеховского и запрокидываю голову, подставляя ему шею. Его влажный язык скользит по татуировке, заставляя меня стиснуть зубы от вырвавшегося стона.

– И нечего мне тут мычать! – рявкает свекровь.

Да пошла ты, думаю я, скидываю звонок и бросаю телефон.

Чеховской вдруг резко отстраняется, смотрит мне в глаза и с коварной улыбкой обламывает меня:

– Черт, я же обещал тебя не трогать…

Да! Черт!

Завести меня, распалить и отказать. Игра Романа Чеха людьми и в людей во всей красе.

Сволочь! Умная, изворотливая, бессовестная сволочь. Он жертву в тупик загоняет, выхода не оставляет, вынуждает капитулировать.

Телефон снова трезвонит. Я опускаю взгляд на пол, где он вибрирует на темном мраморе, вышибая из меня дурь фотографией Степы.

Это конец. Единственный способ не поссориться с мужем – это отправиться к его маме прямо сейчас, вымолить у нее прощение и признать, что я была не права.

– Принять? – интересуется Чеховской, забавляясь моим ужасом.

Я поднимаю телефон, пока это не сделали за меня, и отключаю звук.

– Я самостоятельная девочка, Роман Алексеевич. Не нужно ничего за меня делать и решать. В себе разберитесь. А то признаетесь в любви к Лучиане, но жаждете крови ее возлюбленного. Встречаетесь с Кристиной, но целуете меня.

– Кто такая Кристина? – усмехается он. – А! Ты про куклу? Так с «запаской»-то надежней. Ревнуешь?

Я хмыкаю, отворачиваясь. Придумал тоже! Ревную? Да, будь он трижды проклят! Ревную! Позволяю себе то, о чем даже думать запрещено.

– Выйдите. Я помоюсь.

– Если халат будет великоват, в шкафу есть футболки. Пойду закажу ужин.

Он снова выходит, унося с собой сладкое тепло. Ну почему все так сложно? Почему наша плоть так слаба? Не будь я замужем, не будь Чеховской криминальным авторитетом… Будь я раскрепощеннее, будь он серьезнее в своих намерениях… Так много противоречий, отнимающих у меня согласие на мимолетное призрачное счастье.

Я раздеваюсь, вхожу в душевую кабину и встаю под прохладную струю воды. Подставляю лицо, плечи, грудь. Закрываю глаза, остужая тело и разум, цепляясь за рассудок, раскладывая мысли по полочкам.

Растираю пену по коже, ладонью веду по груди, животу, бедру, завожу ее между ног и вздрагиваю от воспоминаний произошедшего в машине. Изменила мужу, не изменив. Но отрицать, что мне понравилось, бесполезно. Понравилось! Это было круче секса со Степой. Он трахает меня, исключительно ради собственной разрядки. Чеховской же доставил удовольствие мне. О себе даже не думал, ничего не просил взамен. Может, правда не так эгоистичен, как кажется?

Смыв с себя пену, обтираюсь мягким ароматным полотенцем, влезаю в огромный халат и выхожу в комнату. Ориентируюсь в дорогой обстановке, нахожу ящик в шкафу, оглядываю аккуратно сложенные стопочки одежды. Футболки разложены по цветам. Выбираю темно-серую. Прикидываю: попу закрывает. Не знаю, что лучше – остаться в халате и запинаться о подол, или надеть футболку и игнорировать матовый взгляд Чеховского?

Решаюсь на футболку. Если что – еще и шорты выпрошу.

Расслабленно снимаю халат, натягиваю футболку, улыбаясь от кружащего мне голову запаха, и разворачиваюсь. Чеховской стоит у двери, спиной опершись о стену и сунув руки в карманы джинсов. Смотрит на меня осоловело, будто еще стакан коньяка влил в себя, и даже не пытается сделать вид, что стал случайным свидетелем моего переодевания.

– Вы давно тут стоите? – спрашиваю я, еще не привыкнув к его бесцеремонности.

– Успел разглядеть твое кружевное бельишко, – нагло отвечает он, чуть ли не облизываясь.

Слава богу, я хотя бы додумалась надеть белье. Хуже было бы, продемонстрируй я ему свою задницу.

– Какая прелесть, – бурчу, насупившись. – Куда убрать халат?

– Оставь. Горничная уберет. Идем ужинать.

– Спасибо, я не голодна.

– Не ври.

– Не вру, – настаиваю я. – Я устала и хочу спать.

Чеховской отклеивается от стены, снимает с себя свитер и расстегивает ремень джинсов.

– Ложись, – кивает на кровать.

Скучковавшиеся на моем затылке мурашки гурьбой несутся вниз по позвоночнику и разбегаются по всему телу.

– Что?

– На кровать. – Он расстегивает ширинку.

– Роман Алексеевич…

– Тс-с-с… Дом мой. Комната моя. Кровать моя. И правила мои.

– Но я…

– Тоже моя, – заявляет Чеховской, сдернув с себя майку и начав снимать джинсы.

Взглядом пробегаюсь по его торсу и туплюсь под ноги. Коленки подкашиваются от растущего в комнате жара.

Джинсы отлетают в сторону, тихие мерные шаги приближают ко мне завоевателя – того, кого хочу и боюсь одновременно. Я успеваю юркнуть в постель раньше, чем он оказывается на опасно близком расстоянии.

Хохотнув, Чеховской обходит кровать, приподнимает край одеяла и укладывает себя рядом со мной. Матрас под ним проваливается, и я скатываюсь к нему на бок. Приподнимаю лицо и испуганно смотрю в его смеющиеся глаза. Он пальцами убирает растрепавшиеся влажные волосы за мое ухо и улыбается:

– Горишь?

Отмалчиваюсь, не в силах оттолкнуть его и отодвинуться.

– Ну ломайся, ломайся. Посмотрим, насколько тебя хватит?

Уязвленная его наглостью, я отворачиваюсь, но он обвивает рукой мою талию и притягивает меня к себе. Моя спина примыкает к его горячей груди. Я лопатками чувствую, как бьется там сердце. Ровно, спокойно. А в ягодицы упирается нечто стремительно затвердевающее.

Я ерзаю, чтобы отстраниться, но Чеховской крепче прижимает меня к себе и шепчет на ухо:

– Лучше не шевелись. Хуже делаешь.

– Ладно, – пищу я, закусив губу и зажмурившись. Надеюсь, он быстро уснет.

– Так ты скажешь, что было в том сообщении? – вдруг спрашивает он после недолгого молчания. – Или мне умереть от любопытства?

– Я писала его в порыве чувств. Все уже прошло. Забудьте.

– Ну не-е-ет, так неинтересно. Давай-ка сыграем. Если угадаю, что там было написано, выполнишь любое мое желание. Сколько попыток даешь?

Обалдеть, какой самоуверенный! Я еще на игру не согласилась, а он уже условия обговаривает.

– Одну! – заявляю я. – И если ошибетесь, то выполните мое желание!

– Вау, детка, – мурчит Чеховской, слегка прикусив мочку моего уха и языком коснувшись сережки, – чувствую, мы с тобой повеселимся…