Глава 16. Роман

Похоже, никакой спокойной ночи у меня не предвидится. И завтрашний день будет на нервяке, и следующая ночь, и вся моя дальнейшая жизнь. Я же по сути скоро дедом стану, избежав статуса отца. О чем еще можно мечтать в тридцать семь? Конечно, о солидности. Только от той, что маячит перед моим носом, хочется пустить себе пулю в лоб. Хоть Бабочка отвлекает. Никак не могу забыть ее волнительный трепет в моих объятиях. Испугалась Дарья Николаевна. Затряслась, все слова позабыла, а на поцелуй ответила. Робко, но сладко. Голодная она. До одури голодная. Кандидат в мастера спорта боксерские груши до дыр колошматит, а бабу свою до истошных криков оттрахать не может. Муж, блядь.

Перелопачиваю переписки Лучианы с Котей еще раз. В звонках, увы, везде блокировка, записей нет. Так что переписки – все, за что я могу зацепиться. Узнать стиль, выявить «блошек», прочувствовать характер. Вот еще бы хоть одно голосовое сообщение от него. Но это же слишком просто, Роман Алексеевич. Тогда судьба-злодейка не насытится твоими мучениями.

– Мобила Коти. – Вошедший в комнату Фаза кладет передо мной телефон. – У вашей племянницы был. Так что про ромашки она вам писала. Говорю же, босс, кишки угомоните. У вас сейчас мозг кипит. Вам в таком состоянии вообще противопоказано думать. На Кристину отвлекитесь, или на училку свою. Выпустите пар.

– Наверное, ты прав. Всегда прав, – вздыхаю я. – И кто только в тебя столько мудрости не по годам вложил? Мать твоя вроде рано померла. Как я, осиротел в детстве. А папаша твой под пули вечно лез, пока одну в сердце не схлопотал. Последнюю. Неужто Люков так поднатаскал?

– Скорее, дед его.

– Кэп? – уточняю, кивая. – Помню-помню его, старика. Толковый мужик. Военный, да? Как его звали?

– Почему звали? Живет и здравствует. С правнуками нянчится, Никитич.

– А-а-а, да-да, Никитич. Крутой мужик. Ясно теперь, откуда у тебя хватка такая. Солдатская. Только он-то за благородство топит, а ты бандитствуешь.

– У всех свои слабости, – отвечает Фаза. – Считайте, у меня законофобия. Ненавижу быть связанным по рукам и ногам. Кодекс и честь – это одно, а рабство – совсем другое. Благородство тоже – вещь хрупкая. Любого можно взять за яйца и заставить пойти на сделку с совестью.

– Умный ты, – констатирую я, сканируя эту глыбу льда взглядом. – Тебя надо на расстоянии возле себя держать.

– Это как?

– Близко подпустишь – ты укусишь. Далеко отпустишь – заставишь пожалеть. В золотой середине тебя держать надо.

– Держите, – пожимает он плечами, – я против, что ли?

В дверь скребутся. Я подаюсь назад, навалившись на спинку кресла, и улыбкой встречаю входящую в комнату Бабочку. Хреново она выглядит. Бледная, злая, в глазах костры. Была бы смелее – точно врезала бы мне кулаком в челюсть.

– Саша, оставьте нас, – требовательно просит она Фазу.

Ничего не сказав, он без резких движений разворачивается и выходит.

– Ну как она там? Пообщались? – спрашиваю, кивая Бабочке на диван.

Она кладет на него халат и сумку, а сама задерживается на ногах, скрещивает руки на груди и строго задирает подбородок.

– Это ты загнал ее в ловушку! Посторонний человек протянул ей руку помощи. Подарил ей цель, вдохнул жизнь. Полюбил. Она полюбила. А ты сейчас хочешь убить их за это?

– О-о-о, – протягиваю я. – Может, навернешь стаканчик? – Указываю на початую бутылку коньяка. – Ты, если не умеешь считать, – продолжаю, встав и откупорив крышечку, – то я этот параграф поясню. Этот поганый носитель стоячего хрена помакал его в мою малолетнюю племянницу.

– Боже, горе-то какое! У моей коллеги в прошлом году ученица-семиклассница родила от десятиклассника. И никто не истерил. Детей даже расписали. С малышом бабушки помогают. А Лучине восемнадцать! И судя по ее словам, мужчина, который, как ты говоришь, помакал в нее свой стоячий хрен, от нее не отказывается, любит, ухаживает. А она, дурочка, тебя любит!

Я наливаю немного коньяка в один стакан и побольше в другой. Беру их в руки и приближаюсь к Бабочке. Она сжимается, но не пятится. Какой бы ей дать? Щеки пунцовые. От злости. Протягиваю тот, в котором побольше порция.

– Любит, говоришь, ее? Какой прекрасный принц. А что же он тогда по-мужски со мной не разберется?

– Твоими варварскими методами? – усмехается Бабочка. – Может, умный. В приоритете любимая женщина и ребенок. Сначала им комфорт и безопасность обеспечил бы, потом бы с тобой вопрос уладил. Но не у нее на глазах. Потому что явно уважает ее, знает, как ты дорог ей. Боль причинять не хочет.

Я одним глотком осушаю свой стакан, выжидаю секунду и заливаю в себя тот, от которого отказывается Бабочка. А то у меня от ее строгости уже в глазах туман, а в паху пекло.

– Ты всегда заступаешься за тех, кого не знаешь? А за меня вступилась бы?

– Я только что узнала, что ты еще ужаснее, чем о тебе говорят. Ты убил лучшего друга. Это так?

Сука, ну какого черта сейчас это всплывает?! Мне что, всю жизнь этот крест на себе тащить?! Сжимаю в руках стаканы, силясь их раздавить, изрезать себе ладони осколками, лишь бы забыть Себа и все, что с ним связано. Но Бабочке врать не могу. Она смотрит в глаза и оголяет душу. Чувствую себя обнаженным мальчишкой перед ней.

– У тебя права есть? – спрашиваю без намека на улыбку.

– Права? – хмурится, не догоняя.

– Тачку водишь?

– Да, права есть. Вожу. – Бабочка напрягается, не понимая, к чему клоню.

– Хорошо. Поехали.

– Куда?

– Хочешь о моем лучшем друге узнать? Поехали. Все узнаешь.

– Я не езжу с незнакомыми пьяными мужчинами, – шипит язвительно.

– Я знакомый, мы уже целовались, – напоминаю не менее жаляще. – И не пьяный, а расслабленный, даже заплетык не языкается, – дергаю уголком губ. – Да и за рулем-то ты. Это мне бояться надо. Увезешь за город, совратишь.

Тяжело вздохнув, Бабочка закатывает глаза. Плевать было бы на меня и мою семью, не стояла бы сейчас здесь, не дерзила бы, не ковыряла бы старые раны. Значит, ты на правильном пути, Роман Алексеевич. Скоро будешь греть ее в своей кроватке.

– Я лишь хочу, чтобы у Лучианы и Артура все было хорошо, – поясняет она свое согласие, беря сумку. – И переоденьте рубашку. Роман. Алексеевич. У вас рукав в крови.

Ай, блядь! Так осатанел от всего, что забил на свой внешний вид. Небритый, взъерошенный, еще и в грязном. Покоритель женских сердец, мать твою, во всей красе!

Отставляю стаканы на стол и, распрямив плечи, начинаю расстегивать рубашку. Глаза Бабочки округляются. Она уже видела меня в одних плавательных трусах. А все равно дичает от мысли, что снова оголюсь перед ней. Бедняжка ты моя недолюбленная. Не переживай так. Как только меня окончательно закоротит, бежать тебе будет некуда и бесполезно.

– Я в коридоре подожду, – бормочет, отворачиваясь и спеша к двери. – Правила дорожного движения пока повспоминаю…

Переодеваюсь в свитер и джинсы, накидываю куртку, пальцами зачесываю волосы и выхожу к Бабочке, закинув в рот подушечку мятной жвачки. Училка моя расхаживает по коридору, сосредоточенно о чем-то размышляя. Надеюсь, она пошутила насчет правил дорожного движения. Я так-то тоже с фобией, не хотелось бы с плохим водителем по ночной дороге мчаться.

Увидев меня, Бабочка замирает. Оглядывает с головы до ног, будто прицениваясь, нервно поправляет шейный платок и неуверенно произносит:

– Не понимаю, зачем куда-то ехать?

– Там поймешь.

– Надеюсь. Пойду заберу плащ в гардеробе. – Бабочка сворачивает за угол, а я к отделению, у которого на диване сидит Фаза.

– Ключи от «гелика» дай.

Он отвлекается от мобилы и, нахмурившись, поднимается на ноги.

– Босс, вы выпили? Идите спать. Ключи не дам вам даже трезвому.

– Не мне. За рулем Дарья Николаевна будет.

Фаза недоверчиво заглядывает за мое плечо.

– Вы зла не держите, но я уточню.

Охренеть! Мне свои же подчиненные не доверяют, возятся со мной, как с дитем. Будущий мэр, блядь!

Иду следом за Фазой, сунув руки в карманы куртки. Останавливаюсь у него за спиной, жду, пока Бабочка убедит его, что за рулем будет она. Он обменивается с ней номерами и разворачивается. Подняв на меня взгляд, замирает.

– Убедился? – цежу сквозь зубы. – Ты слишком болтлив стал, щенок. Если я тебя хвалю, это не значит, что я на тебя молюсь.

– Виноват, – сухо отвечает он. – О вас беспокоюсь.

– Молча беспокойся. – Обхожу Фазу, обронив напоследок: – Глаз с Лучианы не спускать!

– Есть, босс, – чеканно доносится в спину.

Я пропускаю Бабочку вперед через турникет и открываю для нее дверь. На улице уже сумрачно. Ветер. По небу несутся тучи. Бабочка ежится, и я машинально запахиваю ее плащ.

– Поздновато уже легко одеваться. Дарья. Николаевна. Простудитесь.

Она не шевелится, пока я застегиваю ее плащ и завязываю пояс. Стягиваю со своей шеи шарф и закидываю за ее голову. Она вздрагивает. Смешная такая.

– Лишнее, Роман Алексеевич.

– Ты же понимаешь, что если заболеешь, я явлюсь к тебе домой и буду лечить? Боюсь, Степе это не понравится.

Поджав губы, она делает шаг в сторону и берет курс к «гелику». Посмеиваясь над ней, застегиваю куртку, ежусь от ветра и тащу себя следом. Впервые за одиннадцать лет я отправлюсь на то место, чтобы вернуться в самый злополучный день своей жизни. Чего только не сделаешь, завоевывая королеву сердца.

– Воу! – ахает Бабочка, садясь за руль и изучая панель.

– Справишься? Или мне пристегнуться?

– Такую машину я еще не водила, – честно признается она, вытягивая ремень безопасности.

– Я тоже не водил, – вздыхаю я.

– Как? Вы всегда ездите только с водителем?

– Меня больше вставляет, когда ты со мной на «ты», – меняю я тему.

Бабочка отводит от меня взгляд, еще раз скользит им по панели и вздыхает. Переключает рычаг, вдавливает педаль и хмурится, подавшись вперед.

– Ничего не пойму… Я же все делаю правильно…

– Ага, – усмехаюсь я, потянувшись за ремнем безопасности. – Только попробуй ключ повернуть в замке зажигания. Глядишь – быстрее заведемся.

Покраснев до кончиков ушей, Бабочка нервно откашливается и наконец-то трогает «гелик» с места. Резко, дергано, зато сама.

– Расслабься, – успокаиваю ее. – «Поворотник» включи. Та-а-ак… Тихонько протискивайся между рядами… Я сказал – тихонько. Не нервничай, хорошо же получается. Во-о-от… Притормаживай. Пропусти машину. Видишь же, летит. Теперь давай, плавненько… вот так… Переключайся. Ну всё, поехали.

– Фух, – выдыхает она, выравниваясь на дороге. – Страшновато.

– Ничего. Повозишь меня – поднатаскаешься.

Уверен, ей хочется взглянуть на меня, что-нибудь брякнуть, но от дороги боится отвлечься. Трусишка. Знала бы, как у меня руки чешутся залезть ей под плащ, пока она так озадачена. Правда, она сегодня в брюках. Тоска! Такие ножки, как у нее, нельзя прятать. Только шелковые чулочки, кружевную резинку которых я с радостью оттянул бы зубами, чтобы до томного визга обжечь ее нежную кожу, словно плетью.

– А куда мы едем? – подает она голос, опомнившись, что маршрут не оговорен.

– Пока прямо. Скажу, где и куда свернуть. А что, не любишь интриги?

– Ваши? – хмыкает она. – От них кровь в жилах стынет.

– Это моя фишка. Должен же я быть узнаваемым.

– Почерк серийного маньяка?

– Ох, еще чуть-чуть – и вы меня в насильники запишете, Дарья Николаевна, – смеюсь, языком перекатывая жвачку. – В левый ряд перестраивайтесь. А «поворотник»?!

– Ой!

– Повезло, что никто в бочину не влетел. Как светофор проедем, первый поворот налево и до самого выезда. Дальше – на месте скажу.

Ведет Бабочка осторожно, аккуратно. Заметно волнуется, почти не дышит, но все знаки соблюдает, перед нерегулируемыми пешеходными притормаживает. А за городом и вовсе смелеет, скорость прибавляет, улыбается, расслабляется. Нравится ей за рулем крутой машинки. Сладкая моя.

– Там направо сверни. До башни доедешь и налево метров восемьсот.

– Там же пустошь.

– Ну да, – пожимаю я плечами. – А ты чего ждала?

– Собственно, ничего. Странно просто.

– Странная – это ты. Неделю меня знаешь, а уже с мужем поругалась, с моими детьми возишься. Едешь со мной пьяным в какое-то голое поле.

– Вообще-то, – начинает она свирепеть, – я с мужем не ругалась. Лучиана и Арти вам не дети. Вы не пьян, сами сказали. И знаю я вас уже двенадцать лет… – Она прикусывает язык, как обычно, поздно. Уже все сказала. Спасибо, детка. Теперь у меня вся кровь в причинное место прилила.

– В общем, все, как и сказал, – скалюсь я, зля ее еще сильнее.

Она сжимает челюсти, дальше едя молча. Тормозит по моей команде, глушит машину, но фары оставляет включенными.

– И что дальше? – Поворачивает ко мне лицо, вытянутое в недоумении.

– А дальше – самое интересное, Бабочка. Выходи.

– Вы пересядете за руль и уедете, оставив меня здесь? Одну?

Я оглядываюсь за свое плечо, снова смотрю на Бабочку, чуть подаюсь к ней корпусом и вполголоса спрашиваю:

– Дарья Николаевна, это вы сейчас кому?

Цокнув языком, она открывает дверь и выходит. Мне же еще пара секунд требуется. Сердце успокоить. Колотится так, что чечетку отбивать можно.

– И где мы? – Бабочка кутается в мой шарф, озираясь по сторонам.

– Там, где одиннадцать лет назад я заново родился, – отвечаю уже без желания шутить.

Чернота неба сливается с чернотой поля. Трудно определить грань. Даль кажется поглощающей бесконечностью. Я отхожу от машины, сую руки в карманы куртки и смотрю туда, где одиннадцать лет назад рос небольшой кедровник.

– Как – родился? – в замешательстве переспрашивает Бабочка.

Терпеть не могу распускать нюни. Сам себе клянусь, что это будет единственный раз, когда она увидит меня уязвимым.

– Его звали Себастьян. Одноклассник мой. С первого класса вместе. Я с Камилем так близок не был, как с Себом. Даже подтрунивал с ним над братом. Особенно когда у нас уже девчонки пошли, а Камиль из учебников не вылезал. Вместе с Себом мы и начинали. Сестра моя тогда бизнес мужа унаследовала, меня своей правой рукой сделала. Ну а я Себа к себе на подхват. Поначалу все хорошо шло, а потом Камиль дембельнулся. Пацан в плену побывал. Хреново с ним все было. Естественно, Себа я отодвинул на второй план. К брату ближе, чтобы тот в депрессии руки на себя не наложил. – Я вздыхаю, сделав паузу не столько для Бабочки, сколько для себя. – Камиля к себе под крыло взял. Себ беситься начал, брата подставлять. Надо было тогда за мелочи его остановить, а я терпел. Себ понял, что Камиль прочно его место занял, и решился на кардинальные меры. Убрать его. Повредил тормоза в его тачке. А в тот день моя не завелась. Мне на встречу надо было. Ну тачку Камиля я и взял. – Я делаю шаг вперед, останавливаюсь у края канавы на обочине и киваю в темноту. – Вон там я умер. Машину девять раз перевернуло.

– О боже, – пищит Бабочка неживым голосом где-то у меня за спиной.

– Два часа и сорок минут я пробыл в том аду. Два сломанных ребра, сотрясение, открытый перелом ноги, ушибы… А я даже выбраться не мог. В сознании был, все чувствовал. Когда спасатели приехали, тачка уже горела. И я вместе с ней… – Мой голос срывается, и я снова делаю паузу. Теперь дольше. – Вытащили труп. Я восемь минут мертв был. Но завели мотор, подарили вторую жизнь.

Сдергиваю с себя куртку, свитер, майку, разворачиваюсь к Бабочке, отчего она пятится к машине. Упирается в капот и замирает. Я приближаюсь, беру ее тонкие пальцы и подношу к своей татуировке на груди.

– Расслабь руку. Чувствуешь?

Немигающе глядя на мою грудь, она медленно ведет кончиками пальцев по татуировке, скользит ими по плечу, заводит за спину и ахает.

– Ты весь в шрамах, – шепчет с ужасом.

От ее пальцев такое тепло по телу крадется, что мне обнаженному уютнее, чем в одежде.

– Не весь, не преувеличивай, – улыбаюсь я уголком губ, и она отдергивает руку.

Я снова одеваюсь, а Бабочка растерянно смотрит по сторонам.

– Больно было?

– Зажило, – отвечаю, застегивая куртку. – Пока по больничкам мотался, Камиль выяснил, кто крыса. Я попросил оставить Себа мне. Через три месяца после аварии на ноги встал, вывез его сюда и… кончил.

– Почему в полицию не заявил?

– Не простил. На себя плевать. За брата не простил. Ведь он должен был быть на моем месте.

– Себастьян просил прощение?

– Нет, – мотаю головой. – Сказал лишь, что я предатель и гнида продажная.

Бабочка тяжело выдыхает, закрывает глаза и опускает лицо.

– Хочешь об остальных узнать? Наверное, думаешь, что убитых от моей руки сотни? Ошибаешься, Дарья Николаевна. На пальцах одной руки можно сосчитать, еще останутся. Я играть люблю. Людьми и в людей. Хотя убить проще. Один выстрел – и все проблемы решены. Не думай, что я оправдываюсь. Я продавал наркоту, оружие, даже людей. Я организовывал нападения, сводил заказчиков с киллерами, упрятывал невиновных за решетку. Многое, что ты знаешь обо мне из слухов, правда. Многое – ложь. Но посмотри туда, – указываю ей в темноту, – и представь, что ты сейчас там, одна, поломанная, в горящем капкане. Вся жизнь перед глазами пролетает. А самое страшное, что эта участь предназначалась дорогому тебе человеку. Это он должен был там умирать. Ты бы простила?

Она украдкой смахивает слезу и произносит:

– Как ты живешь с этим?

– Нормально живу. Ценю каждый прожитый миг.

– Не жалеешь?

– Не было ни дня, чтобы я не вспоминал Себа. Но не было ни секунды, чтобы я пожалел. Поначалу было тяжело от осознания, что он вынудил меня сделать это. Трудно было здесь оставаться. И я в Италию на полгода улетел. Это Лучик помогла мне в себя прийти. Маленькая веселая девочка в платьице и с бантами. Она была в постоянном движении и заставляла шевелиться меня. Так я и выбрался из ада, оставив себе на память лишь один страх.

– Ты больше не садишься за руль, – догадывается Бабочка.

– Да, представь себе, у Романа Чеха есть слабость. За рулем я задыхаюсь. Иногда езжу, но крайне редко. Отхожу потом долго.

– А психологи?

– Зачем? Может, я хочу помнить, что сделал и почему. Знать, какие мы, люди, хрупкие. Да и тогда в голове все так перемешалось, что я толком понять не мог, где реальность, а где фантазия. Вернувшись из Италии, решил разыскать одну студентку педагогического. Оказалось, такой нет. Психолог выкинул бы ее из моей головы, а мне очень не хотелось с ней расставаться.

Она переводит взгляд на меня, но быстро отворачивается.

– К тому времени я перевелась в другой город. Степа там тренировался.

– Теперь я это знаю.

Нас с Бабочкой отделяет шаг, но в этом шаге стоит гребаный Степа!

– Значит, Лучик – твой ангел, – вдруг меняет она тему, снова посмотрев на меня. – Не будь к ней жесток. Дай ей шанс на счастье. Она сейчас в горящем капкане. Но освободить ее можешь только ты.

– Вот найду того, кто ее запихнул в этот капкан, разберусь и освобожу, – отвечаю, и не думая раскисать.

– К тому времени уже Артемка родится.

– Какой Артемка? – Я веду бровью.

– Сын ее. Артемом хотят назвать.

– Чего? – напрягаюсь я. – Повтори-ка. Кто хочет сына Артемом назвать?

Бабочка сжимается, когда я наступаю на нее. Испуганно смотрит на меня снизу-вверх и сглатывает:

– Лучик и ее парень. А что?

У меня перед глазами красные круги плыть начинают, в затылке ломить от ярости. Я стискиваю зубы и цежу:

– Кажется, я нашел Котю…