Глава 32. Роман

– Я эту суку фактически собой закрыл, когда ее Камиль укокошить собирался, – напоминаю я Шаману, позвонившему выяснить, зачем я Фарика к себе приглашал, а заодно поинтересоваться, как там моя сестрица в психушке поживает. – Думаешь, поблагодарила? После этого ее ни видеть, ни знать не хочу.

– А детей ее не бросил, шайтан, – посмеивается Шаман.

– Дети не виноваты, что у них мать ебанутая. Вы с Адель всегда ладили, мы – нет.

– Ох, тяжелый ты человек, Чех, – вздыхает он. – Такую империю похерил. Хотя не поспорю, вы с Камилем красиво из игры вышли. Он себя нужным оставил в нашем деле. Ты в политику сунулся. Совсем не как Влад Люков. Никого не предали, не сбежали. Но беспокоят меня ваши тайные встречи с Фархатом. Он молчит, не говорит, что за тема.

– Да нормально все, Шаман. Успокойся. С девушкой я его познакомил. Дай молодым время притереться друг к другу, потом Фара сам ее семье представит. Он мужчина. Перестань в нем ребенка видеть.

– Успокоился бы, не будь ты скользким типом, Чех. Имей в виду, слежу за тобой.

– Имей в виду, я за тобой тоже, – отвечаю, перебивая треск захрипевшей рации.

– Роман Алексеевич, выйдете, пожалуйста. Это срочно, – докладывает мне какой-то чоповец, нанятый Фазой.

Никак не могу привыкнуть к этим слишком правильным ротозеям. Другое дело церберы – черные куртки, очки, пушки, кликухи. Проще и легче запомнить братка по татухе, лысому черепу, шраму, увечью. Эти же представители охранного предприятия все на одно лицо: ни отличительной черты, ни личности.

– Соскучишься по былым временам – готов обсудить сотрудничество, – говорит на прощание Шаман.

Как будто может быть иначе. С другими криминальными авторитетами у Шамана таких крепких отношений, как с моей сестрицей, не было и вовек не будет. Люк свалил, Мясник его близко не подпустит, да и струсит Шаман. Того за заслуги так пугающе прозвали. Договориться с ним невозможно. Его условия – закон. У него каждой твари по паре. Но даже он в свое время глаз на Фазу положил. Не скрою, мне льстит, что пацан мне достался, а не Мяснику.

Попрощавшись с Шаманом, прусь на улицу. Посреди двора эвакуатор выгружает побитый «гелик». На нижней ступеньке крыльца сидит сгорбившийся Фаза, рядом с ним бледная Бабочка.

– Это что за хуйня?! – рявкаю, разведя руками.

Сердце начинает стучать, как отбойный молоток. В висках пульсирует. Пальцы безотчетно сжимаются в кулаки.

Машина разбита, Фаза ранен, судя по крови на виске, Бабочка не в школе… Это не авария. Фаза слишком хорошо водит. Я не сомневаюсь, на них напали.

– КТО?! – реву не своим голосом.

– Ром, не кричи, пожалуйста, – с мольбой просит Бабочка, поглаживая Фазу по плечу. – Вызови «скорую».

– Нет! – спорит Фаза, с глухим стоном снимая куртку. – Я же сказал, Дарья Николаевна, никаких врачей. Не можем мы объяснить им это. – Он указывает на бронежилет.

– Тебе нужно проверить ребра и внутренние органы! Саша, это не шутки! – настаивает Бабочка.

Из дома выходит завернутая в пуховую шаль Лучиана. Косо взглянув на меня, переводит взгляд на Фазу. Сглатывает. И как я раньше не замечал этого волнения и трепета? Хорошо играли, артисты!

– О, твою собаку подстрелили, – фыркает она. – Ветеринара вызвать?

– Отведи его на кухню. Пусть лед приложит в груди. И рану на башке обработай.

– Я?! – удивленно протягивает она, вскинув брови.

– Привыкай. Тебе скоро замуж за него.

– Пф-ф-ф…

– Кончай, – вздыхает Фаза. – Он все знает.

Лицо Лучианы вытягивается, глаза округляются. Она в растерянности смотрит то на меня, то на Фазу, то на Бабочку. Та ей согласно кивает, и у девчонки увлажняются уголки глаз. Смаргивает, отвернувшись. Прячет слезы, паршивка.

Потом с ней все улажу. Сейчас сука стрелявшая интересует.

– Чей шакал это сделал? – шиплю, едва Фаза встает на ноги, пошатываясь. – Мясника? Шамана? Люка? Чей?

Он смотрит на Бабочку и отвечает:

– Не в меня стреляли, босс. В нее.

У меня земля уходит из-под ног. Стреляли в мою Бабочку! Какой же паскуде жить надоело?!

– Топай, – киваю Фазе. – Дух переведи, и перетрем.

Лучиана бегом мчится обратно в дом. Реветь, наверное, собралась. Гормоны хреновы.

Фаза поднимается на крыльцо, по пути расстегивая бронежилет, и, задержавшись возле меня, шепчет:

– Я знаю имя. Училку свою приласкайте. Напугалась сильно.

Он правильно делает, сразу не назвав урода. Я же прямо сейчас помчусь ему башку отрывать. А я Бабочке нужен. У нее же зубы от страха до сих пор стучат.

Фаза уходит в дом, а я спускаюсь к Бабочке.

– Детка, посмотри на меня, – прошу, взяв ее за руки и притянув к себе.

Дрожит бедняжка. Глаза бегают из стороны в сторону. Еле дышит.

– Все хорошо, – шепчу, губами прижавшись к ее виску.

– Нет, не хорошо, – всхлипывает она и, уткнувшись в мою грудь, дает волю слезам. – Не хорошо, Ром… Это кошмар… Он… Он в меня стрелял, понимаешь? Если бы не Саша… Боже… Он меня собой прикрыл! – навзрыд рассказывает она. – Рома, его только бронежилет спас! Он же ни секунды не сомневался… Я… Я уверена, что он сделал бы это даже без бронежилета… Господи, но так же нельзя! Я ему никто… А он… Он…

Да, детка, ты права, Фаза прикрыл бы тебя собой даже без бронежилета. И ты только что мне глаза раскрыла на то, как всем нам повезло с ним.

– Я выпишу ему премию, – произношу, пытаясь разрядить атмосферу.

Бабочка затихает, отстраняется и ошарашенно смотрит мне в глаза.

– Что-о-о? Прем… Премию?

– Это была шутка, детка. – Глажу ее по голове. – Идем в дом. Тебе не помешает успокоительный чай, плед и кроватка. Директрисе твоей сам позвоню. Из-за учеников своих не парься.

Подхватываю ее на руки, прижимаю к себе и вношу в дом. Велю прислуге приготовить горячий чай. В малой гостиной разжигаю камин, укутываю Бабочку в ворсистое одеяло и интересуюсь:

– Ты сама как?

– Шея болит, – признается, шмыгнув покрасневшим носом.

– Придется вам с Фазой все-таки показаться врачу. – Тыльной стороной ладони провожу по ее щеке, с трудом сдерживая растущий во мне гнев.

Ее могли убить! Какая-то падла возомнила, что ей это позволено – покуситься на женщину Романа Чеха! Эта тварь не отделается решеткой и психушкой. Плевать на репутацию и кресло в мэрии. Я за Бабочку любого в порошок сотру!

Наконец перестав плакать, она засыпает. Я прошу Веру посидеть рядом, а сам иду на кухню.

Лучиана трясущимися руками накладывает пластырь на висок Фазы и тихонько поскуливает.

– Не реви, – холодно говорит он ей.

Едва я появляюсь на пороге, Лучиана делает шаг назад. Привычка держаться подальше от своего Коти еще долго будет заставлять ее смотреть в оба.

– Выйди, – киваю ей на дверь.

Опустив лицо, кутается в свою шаль и послушно покидает кухню. Прикрываю дверь, встаю напротив Фазы. Он откладывает пакет с подтаявшим льдом на стол и берет майку. На груди жуткое сине-красное пятно.

– Не забивай на себя, Фаза. Сдохнешь же, если грудак повредил.

– На мне как на собаке, босс.

– В упор пулю получил. Вижу же.

– Он ствол прямо в окно сунул. Спасибо, что в башку не выстрелил.

– Тебе спасибо, – говорю, глядя ему в глаза, – ты мою училку спас.

– Без броника не стал бы, – хмыкает он.

Ну-ну, рассказывай мне тут. Ты хоть и мерзавец, а ведь истину поведал – все на благо семьи, которой служишь.

– Опять босса обманываешь. Оштрафую.

– Вы мне и так смертный приговор подписали, собравшись женить на вашей племяннице.

– А я предупреждал, что Коте яма не нужна. Он уже в ней, – усмехаюсь. – Лучиана же хуже смерти.

Он улыбается уголком губ, натягивая майку.

– Вы, босс, о своей училке позаботьтесь. Со стрелком недоделанным сам разберусь. Не лезьте.

– Не могу. Нутро выворачивает. В ушах от злости звенит. Думаешь, меня только ее жизнь волнует? А твоя нет? Ты же, сукин сын, верно сказал. Тебя в особенности люблю.

– Повторяю, не лезьте…

– Это ты не лезь! – Кулаком ударяю по столу. – У тебя сын скоро будет. Завязывай с разборками, пока жизнью не поплатился. В мою женщину стреляли, значит мне с этим возиться.

– Вы, босс, Лу не меньше меня нужны. И Артуру, и Дарье Николаевне.

– Не отнимай у меня право самостоятельно решать проблемы моей любимой, Фаза. Не о многом прошу. Имя?!

Он стискивает челюсти, раздраженно выдыхая. Пронзительно смотрит в глаза и отвечает:

– Городецкий.

Слизняк. Трус. Слабак. Тряпка. Смелости не хватило со мной по-мужски разобраться. В меня стрелять надо, а не в Бабочку! Я ее завлек в свои опасные сети и выхода не оставил. Она же ему, размазне, верна была душой и телом. Старуху его мамой называла. Ничего путного от этой семейки не видела, а уважала хрен знает за что. А как только коготки выпустила, ощетинились.

– Ты уверен? – все же уточняю у Фазы для надежности. Сейчас каждый процент сомнения может в пользу Городецкого сыграть.

– Вы замечали его гетерохромию?

– Гетеро… Что?

– Разный цвет глаз. В помещении она у него не так ярко выражена, а на солнечном свете трудно упустить из вида. Городецкий в балаклаве был, а шары-то навыкат. Добавим к этому мощную комплекцию и родимое пятно на проксимальной фаланге среднего пальца правой руки.

– Чего? – напрягаюсь, очередной раз обалдевая от внимательности Фазы.

– Я наблюдательный, босс. Не один час в обществе Городецкого провел.

– Где бы он пушку достал?

– В его кругах оружие не дикость. Это на словах он весь законопослушный, а пару инцидентов в прошлом сыскалось, когда и ему расправой угрожали, и он.

– Порву суку, – цежу сквозь зубы. Так челюсти сжимаю, что в ушах щелкает. Фаза перед глазами расплывается. Рожу Городецкого четко вижу и в кровавое месиво превратить жажду. – Тварь.

– Вы, босс, сгоряча не действуйте. Оклемаюсь – вместе решим что-то. Сейчас и без разборок жопа будет, – говорит он, морщась и прикладывая ладонь к груди. – Я с гайцами уладил, чтобы «гелик» без осмотра отдали. В багажнике то, что мусорам видеть не надо. Парни почистят, но этого мало. СМИ, интернет. Вас сейчас так вздрючат, что контракт с ***ском не поможет. Место мэра, как минимум, года на два ручкой помахало. Сейчас всю вашу подноготную выворачивать будут. Мое прошлое гнильцой напахнет. У Дарьи Николаевны проблемы возникнут. Вот о чем беспокоиться надо.

– Да насрать мне на место мэра! – рявкаю строго. – В нее стреляли! Тебя, можно сказать, убили! А ты думаешь, я о власти грежу?

– Я грежу, босс. На собственной шкуре познал, каково это – быть ребенком криминала. Для своего сына другой участи хочу. Без грязи и собачьих кликух. Чтобы не шестеренкой был, а гражданином.

Застываю на месте, таращась на Фазу. Всякое слышал, но сожаление, граничащее с заботой, дичайшая редкость для криминального мира.

– Ты не шестеренка, – произношу, хоть и понимаю, слов мало.

Фаза хмыкает:

– Не будем развивать тему. Просто пообещайте, что дров не наломаете, пользуясь моим бессилием. Не разваливайте то, что нам тяжелым трудом досталось. Пожалейте мои нервы и бессонные ночи. – Не дождавшись моего обещания, которое я просто не в силах дать, Фаза добавляет: – Я велю парням никуда вас не возить и не давать вам ключи. Через Марту тоже не пытайтесь своего выезда добиться. И ее предупрежу. Идите к своей училке. Вы ей больше нужны.

Твою мать, умеет же Фаза на больное надавить!

– Она его узнала? – интересуюсь.

– Маловероятно. В шоке была.

– Не говори ей. Разобьет это мою Бабочку.

Он согласно кивает, поджав губы. Пожать бы ему руку, обнять по-братски, по плечу похлопать, да злюсь еще на паршивца.

– Врач приедет, не вороти нос, понял?

Опять кивает. Ну хоть не спорит.

Вздохнув, разворачиваюсь и выхожу из кухни. Лучиана стоит в стороне, хлюпая носом и нервно теребя угол шали. Девчонка от мамаши ничего хорошего не видела, а сроду не ревела. Вообще не припомню ее в слезах. Бойкая. Выносливая.

Почему-то в памяти всплывают обстоятельства, при которых я узнал, что она наркотой балуется. Ася выдвинула это предположение и меня во всем обвинила. Если бы ее Камиль тогда не оттащил, хер знает, что я сделал бы с ней. У меня же дым из ушей повалил. Не верил, что моя сильная духом племянница сломалась. Оказалось, слепой я. Как и многие родители.

– Дуй к нему, – роняю, отчего она вздрагивает.

Съеживается, обняв плечи руками. Утереть бы ее слезы, погладить по голове, прижать к себе, в темечко поцеловать. Но выбесила, засранка!

Отвернувшись, ухожу, так и не решившись на разговор и нежности. Возвращаюсь к гостиную. Бабочка еще спит. Вера говорит, не бредит. Это хорошо. Сон ей не помешает.

Вызываю врача, сообщаю Марте о своей временной нетрудоспособности, отвлекаюсь на появившихся на пороге блюстителей порядка. Гроблю три часа на гребаный допрос, а потом еще час на разгон журналюг, собравшихся перед домом. Телефонный звонок от брата и вовсе игнорирую. Только его наездов не хватает.

– Вы уж проследите за всем, Роман Алексеевич, – настоятельно просит меня врач, когда я провожаю его к воротам. – Им следовало сразу в травматологию обратиться.

– Прослежу, – убеждаю его, пожимая руку.

Смеркается, когда в моем доме наконец-то становится тихо.

Я беру поднос с ужином и отношу его в свою комнату, где на кровати сидит моя Бабочка. Под поясницей подушка. На шее бандаж. Под глазами круги. Набрать бы ванну и искупать ее. Лучшее лекарство от депрессии. Но потом меня на большее потянет, а трахать ее в таком состоянии – зверство.

– Я не хочу есть, – отказывается она, протяжно вздохнув.

– Хотя бы немного, – прошу, садясь на край кровати.

– Саша как?

– Живее тебя, – тоскливо улыбаюсь. – Заперлись с Лучианой в комнате. Котята, мать их.

– Я его так и не поблагодарила. Ром, вы узнали, кто это был? Я теперь приманка для твоих врагов, да? Меня не оставят в покое? А мои ученики? Они тоже в опасности?

– Эй! – Я отставляю поднос на тумбочку и ближе подсаживаюсь к Бабочке. – Что за чепуха? – Глажу ее по щеке. Она опускает ресницы. Губы снова искривляются. Плакать собралась. – Детка, это больше не повторится.

– Я этот пистолет снова и снова вижу. Как в замедленной съемке… Хлопок, пуля, крики, запах… Мне никогда не было так страшно, Ром. И я боюсь, что рядом с тобой теперь этот страх станет неотъемлемой частью моей жизни.

Я аккуратно притягиваю ее к себе и заключаю в свои объятия. Глажу по волосам, целую в висок и шепчу:

– Я тебе обещаю, что все исправлю. Ни одна собака больше не посмеет даже косо взглянуть в твою сторону. Иначе Роман Чех – не Чех.

– Ты и этот случай предвидеть не мог. Как в будущем можешь быть уверен? – всхлипывает она, вжимаясь в меня своим тонким содрогающимся телом.

– Помнишь новости о свадьбе моего брата? Это вранье. Я о похищении невесты с инсценировкой перестрелки. Все было по-настоящему. Знаешь, кто это устроил? Моя сестра Адель с помощью джигитов своего друга Шамана. Не буду вдаваться в подробности вражды Адель и Аси. Скажу лишь, что мы тогда уложили троих, а моя сестрица отправилась в дурку. С моей подачи. Я это сделал ради жены брата. Неужели я не защищу свою любимую?

– Ты убил троих? – скрипит она оледеневшим голосом.

– Не я. Мы. Камиль, я и Фаза. Пойми, что каждый из нас собой закроет любую женщину нашей семьи.

– Я не из вашей семьи…

Я усмехаюсь. Сказать бы ей, что моих врагов бояться не надо. Они передо мной головы склоняют. Но как сообщить ей, что десять лет она посвятила куску дерьма, в итоге покусившемуся на ее жизнь?

Опять ярость ослепляет и прожигает. Не могу я ждать, пока Фаза очухается. Крови Городецкого жажду.

Бабочка засыпает в моих объятиях, так и не поужинав. Укладываю ее на подушку, подтыкаю одеяло, целую манящие губы и приглушаю свет.

Прости, детка, но я должен это сделать.

Переодеваюсь в майку, джинсы и куртку. В подвальной оружейной беру кастет и запасные ключи от тачки Камиля. Она в гараже, под брезентом. Никак руки не доходят в Москву отправить. Вот и пригодилась ласточка.

Со двора охрана не выпустит, Фазе доложит. Повздорим, шлепну пацана в ярости. Так что эта машина – мой единственный путь с виллы. Ворота гаража выходят прямо за пределы моей территории – сразу на дорогу в город. Только за руль сесть сложно.

На лбу испарина выступает и ладони потеют.

В горле першит, но страх становится контролируемым, стоит вспомнить, куда и зачем я направляюсь.

Сжав челюсти, открываю дверь, сажусь и без малейшего промедления завожу тачку. Полбака. Вполне хватит. Пультом открываю ворота, трогаюсь с места и выезжаю. Ничего сложного. И похер, что я снова за рулем машины Камиля. Главное – не думать об этом. Бабочка выше фобий. Я на себя в зеркало смотреть не смогу, если не вступлюсь за свою любимую!

Еду на восьмидесяти, но кажется, ползу как черепаха. Выжимаю газ, воспроизводя в памяти ужас в глазах Бабочки. Городецкий не просто отнял у нее десять лет, он хотел отнять у нее всю жизнь. Подонок! Гаденыш! Мразь!

Прямиком еду в его клуб. Уверен, что он там пар выпускает, скотина. Не прогадываю. В окнах горит свет.

Паркуюсь, даю себе минуту перевести дух, пальцами сжимаю кастет и выхожу на улицу. Холодный ветер отрезвляет, снимает остатки липкого страха. Я уверенно поднимаюсь на крыльцо, с ноги открываю дверь и вваливаюсь в зал.

Городецкий один. Колошматит боксерский мешок в октагоне. Увидев меня, выпрямляется. Наши взгляды пересекаются разрядом молнии. Он перепрыгивает через канаты и фыркает:

– Какими судьбами, господин Чеховской? Об успехах племянника узнать? Ходом ремонта поинтересоваться? Или последними новостями поделиться? Слышал, Дашка уже впухла в проблемы из-за вас. На больничном, мне в школе сказали…

– Завали пасть, говнище! – рявкаю, взяв четкий курс на него.

– Оу-оу, полегче, господин Чеховской. В драке вам меня не побороть, а репутацию подпортите…

На этом его речь обрывается резким ударом по челюсти снизу-вверх.

Не ожидал, господин Городецкий. Башку запрокидывает и, пошатнувшись, назад пятится. Разодранный кастетом подбородок, звучно хрустнувший во время удара, буквально фонтанирует кровью, заливая шею и грудь охреневшего кандидата в мастера спорта.

– Ты, пидар ебаный, на что рассчитывал?! – реву не своим голосом, снова нападая.

Башку ему явно первым ударом сотряс. Ни хрена на ответке сконцентрироваться не может. Тщетно машет руками, блокируя удары, но не в состоянии дать отпор. А я лишь нападаю. Ни черта не вижу: только его рожу, постепенно превращающуюся в кровавое желе. Заваливаю тварь на лопатки и херачу сверху, разбивая челюсти и скулы. Слышу хруст его ломающегося носа, вязкий, булькающий хрип из горла, но не могу остановиться.

– Кусок ты собачьего дерьма!

Выбиваю зубы, заставляя его захлебываться собственной кровью. Каждым новым ударом распаляю себя еще больше. Бью так, как в жизни не бил. Обеими руками. Остервенело. Неистово. Беспощадно. Даже если бы он в ногах ползал, умолял прекратить, хер бы я поклал на него.

Выбиваю к чертям глаз и только тогда останавливаюсь, понимая, что уже дышать не могу. Легкие жутко колет. Мокрой, липкой ладонью смахиваю упавшие на лоб волосы и медленно поднимаюсь на ноги.

Мелко дрожащая туша Городецкого с обезображенной башкой лежит в луже густой крови. Все кругом забрызгано.

Я не чувствую своих рук. В висках стучит. Но нет ни капли сожаления. Даже болтающееся на жиле глазное яблоко не вызывает у меня сочувствия к этому жмуру. А ведь пиздец ему. Сдохнет. Вся черепушка раскурочена.

Бросив кастет, перешагиваю через тушу и иду в туалет. Отражение в зеркале оставляет желать лучшего. Нельзя в таком виде домой являться. Нельзя даже на улицу выйти. Я весь в кровищи.

Сдергиваю с себя куртку и майку, открываю холодную воду и начинаю тщательно умываться. Подставляю голову под струю, промывая волосы и понимая, что мне мало крови. Добить хочу. Но это милостью будет. Он заслужил медленной, мучительной смерти. А еще лучше – инвалидности, чтобы любимая матушка до конца своих дней подгузники своему сучьему потраху меняла.

Отмывшись от помойной крови Городецкого, отдышавшись и остыв, выхожу в зал. Боксер недобитый едва шевелится, протяжно постанывая и что-то пытаясь сказать. В здешних шкафчиках нахожу чью-то майку моего размера, надеваю и беру бутылку минералки из холодильника.

Делаю несколько глотков и приближаюсь к Городецкому, ботинками шлепая по вязкой крови. Сажусь возле него на корточки, разглядываю месиво вместо лица, смотрю в единственный сохранившийся глаз с полопавшимися сосудами и шиплю:

– Лучше сдохни, мерзость ебаная. Потому что, если выживешь, я твою пидорную жопу по кругу хачей пущу. И зад твой вонючий раздерут, и в глотку напихают. А я полюбуюсь, как ты, кровавыми соплями умываясь, будешь благодарить их, по обе щеки принимая. А потом они же тебя и закатают в асфальт. – Поднимаю лицо, оглядываю зал и с усмешкой хмыкаю: – Хорошее тут место. Я клуб этот своему будущему зятю на свадьбу подарю. Он его самым крутым в городе сделает, стерев отсюда твою фамилию навечно. – Снова смотрю на хрипящего Городецкого и пью еще воды. – А сам навечно сотру твою фамилию из жизни Даши. Доживай с мыслью, как ты все проебал одним, сука, выстрелом.

Хлопаю его по плечу и морщусь. Опять ладонь заляпал. Поливаю руку и ботинки остатками воды и ухожу из клуба.

Теперь мне полегчало. Одыбается – выполню обещание. В растение превратится – с удовольствием наслажусь его жалким существованием. Сдохнет – ему же лучше. Плевать! Как бы то ни было – хрен он больше рискнет в сторону моей Бабочки взглянуть. Никто не рискнет.

Возвращаюсь в машину, уже уверенней вывожу ее с парковки, окрыленно направившись назад домой. Фаза придет в бешенство: это же сколько грязи за мной теперь прибрать надо! Но как мужик мужика он должен меня понять! Не мог я иначе. Он же не смог.

Километрах в полутора от дома, еще не въезжая в поселок, приходится резко притормозить, потому что посреди дороги, будто смерть, стоит какая-то старуха.

Твою ж мать! Давлю по тормозам, со свистом скользя по асфальту. Она что, блядь, помирать вышла?!

Выскакиваю из машины, всплескивая руками:

– Мать, ты чего?

– Да я, милок, заблудилась малька, – скрипит она.

– Садись, – киваю ей на тачку. – Отвезу, куда скажешь.

По-хорошему, послать бы ее, но вдруг это знак свыше: отхерачил Городецкого – помоги несчастной старушке.

Открываю для нее заднюю дверь и в нетерпении жду, пока она доковыляет.

– Хороший ты… Добрый… – улыбается, подойдя ко мне.

Низкая, худая, сгорбленная. Но такая знакомая, будто родную бабку встретил.

– …но внучка моего сгубил! – уже без улыбки добавляет она, и я чувствую внезапное жгучее покалывание под ребрами.

Опускаю лицо. На майке расползается темное пятно. Из моего брюха торчит рукоять ножа. Старуха делает шаг назад и безумно смеется со слезами на глазах:

– За Себку, царство ему небесное…