Глава 37. Дарья

– Приносим свои соболезнования, – выражают нам со свекровью сочувствие мамы Степиных учеников. – Такой молодой. Жить бы да жить.

Пока Лучиана в компании Аси готовится к свадьбе, я занимаюсь похоронами мужа. Двое суток без нас и отдыха, лишь бы все прошло на высшем уровне. Не хочу пересудов после.

Удивительно, как смягчилась моя свекровь, стоило мне отказаться от своей доли в квартире в ее пользу, а Роме взвалить на себя все ритуальные траты.

Когда мы пришли принести ей соболезнования, она встретила нас язвительно. Не упустила момента вякнуть, что я нашла себе мужика побогаче, поэтому и бросила Степу. Но хотя бы не обвинила меня в его смерти. Или не успела. Чеховской быстро остановил ее словесную порку, пояснив, что готов взять на себя все расходы, ведь Степа был тренером его племянника.

Я знаю, он переступает через себя, делая это. Ненавидит, презирает, но делает. Ради меня! Это даже как-то подло с его стороны – оказывать поддержку матери убитого им человека. Но в то же время – это его первый шаг на исправление. Он уже не изменит прошлое, но в силах повлиять на будущее. Помочь мне перестать бояться его и поверить, что он способен, если не на раскаяние, то хотя бы на компромисс.

Мне кажется, я даже себя начинаю бояться больше. Мало того, что я не испытывала чувства вины перед Степой, когда изменяла ему. Так и сейчас недостаточно для безутешной вдовы расстроена его смертью. Либо это шок, либо я была готова к такому исходу. Слишком много страха натерпелась и слез пролила за три недели.

Бывшая Степы на похоронах так и не появилась. Кто-то из родственников даже спросил у моей свекрови о ней, на что та ответила, что все, кому Степушка был дорог, здесь, а остальные ее не волнуют.

– Ты всегда любила его по-настоящему, – говорит она мне, когда мы после погребения идем вдоль дороги. Я держу ее под руку и время от времени протягиваю сухой, чистый платок. – Уважала, пылинки сдувала. Я сожалею, Дашуль, что так предвзято относилась к тебе. Хотела в снохи хозяйственную деревенскую барышню. Расстроилась, когда он на тебе женился. Глупая женщина. Часто лезла в ваши отношения, лихое Степушке на ухо шептала. Ты прости меня, старую.

– Вы знаете, мама, я и вас всегда уважала. Много раз звала к нам переехать.

– Помню, – вздыхает она. – Да я бы тебя со свету сжила, если бы мы в одной квартире зажили. Я, Дашуль, внуков хотела. А Степушку не уговоришь. Его только в оборот брать. Не подходили вы друг другу, понимаешь?

Я киваю. Не вижу смысла отрицать.

– Но спасибо тебе, что от беды удерживала его. Ведь не все, о чем люди судачат, вымысел. Побил он Лику, Дашуль. Сильно побил. Ребеночка она их потеряла. Пообещала заявление на него не писать, если он уедет. Вот я и отправила его в город. Там он уже с тобой познакомился, потом заженился. Вот почему меня перед ней совесть грызла все эти годы. Степушка не был завидным женихом. Боюсь спросить, но должна знать, он тебя не поколачивал?

Я мотаю головой. Степа правда никогда не бил меня. Может, потому что не провоцировала. Может, уроком история с Анжелой послужила. Но теперь мне ясно, почему он детей не хотел. О плохом ему эта тема напоминала.

– Не верю я тебе, Дашуль, – шмыгает носом свекровь. – Уберегаешь нервы мои. Обижал он тебя.

Отмалчиваюсь. Не стану же я рассказывать ей о стрельбе. Пусть он живет в ее памяти заботливым сыном и успешным спортсменом.

Довожу ее до такси и помогаю сесть.

– Ты обо мне не беспокойся, Дашуль, – говорит она на прощание. – Живи для себя. Хорошего мужчину ты нашла. Не каждый взялся бы за организацию похорон бывшего мужа своей девушки. Да еще и такие бешеные расходы. Передай ему мою благодарность.

– Передам, – киваю с натянутой улыбкой.

– Дашуль, а нашли того, кто стрелял в вас? – спохватывается она, не дав мне закрыть дверь.

– Нет. Вы не волнуйтесь, рядом с Ромой я в безопасности.

– Вот и напавших на Степушку не найдут, – протяжно вздыхает она, утирая слезы. – Никакое зло не остается безнаказанным. Я уберегла его от приговора суда, а от судьбы не уйдешь. Надо было ему прощение у Лики вымолить. Ты не держи зла на меня, Дашуль. За все, что было, прости.

– Вы нас тоже, – прошу я, обозначая себя и Чеховского.

– Живите с богом, – отвечает она, закрывает дверь, и такси трогается с места.

На поминальный обед мы с Ромой не поедем. Ему и так пришлось переступить через себя, приехав на кладбище. Дальнейших ритуалов он просто не выдержит.

Я иду к машине, у которой он ждет меня, сунув руки в карманы пальто и глядя куда-то вдаль.

– Ром, спасибо тебе, – произношу, взяв его под локоть и прижавшись к его плечу. – Знаю, ты не в восторге от всего этого, но мне так легче.

– Это Камиль настоял, – признается он, но мне известно, что Романа Чеха не заставишь что-то делать через силу.

– Ром, пообещай мне кое-что. Она никогда не должна узнать, что в меня стрелял Степа.

Мы ни разу не поднимали эту тему. Чеховской напряженно смотрит на меня и снова уводит взгляд вдаль.

– Я позабочусь об этом, – отвечает сухо и нехотя. Выдерживает долгую, утомляющую паузу и холодно заявляет: – Это я убил его. Мне паршиво находиться здесь, но ты должна знать – я ни на секунду не раскаиваюсь. Если бы можно было повернуть время вспять, я сделал бы с ним то же самое. Никто не вправе причинять боль близким Романа Чеха. Никто.

Мы так и замираем, стоя спиной к кладбищу, с которого выходят провожающие. Где полчаса назад рыдала безутешная мать Степы, а его убийца находился в сотне метров от нее.

– Ты права, Даш, я страшный человек. Я умею любить всем сердцем. И им же я умею ненавидеть. Решившись быть со мной, ты должна запомнить, что никто не смеет обижать тех, кого я люблю. Мщу я жестоко. Бью наверняка.

– Я поняла это, когда ты рассказал историю с Себастьяном, – произношу я, чувствуя, как рушится возведенная мной стена между нами. Его признание о многом говорит. В первую очередь, о том, что его тревожит недосказанность. А сквозящее в голосе обожание напоминает мне, что я занимаю не последнюю роль на арене его игр и жизни.

– Я приложил руку к похоронам не из чувства вины перед Городецким. Исключительно из корыстных целей – умаслить его мать, чтобы она не проклинала тебя до конца своих дней. Ты и так настрадалась из-за нее.

Я прикрываю глаза. Чеховской хочет казаться бесчувственным, расчетливым, а сам оголяет свое неравнодушие даже к моему настроению.

– Ясно, – пищу коротко.

Он достает из кармана мое обручальное кольцо и вкладывает в мою ладонь.

– Дядя Наиль передал. Говорит, в ресторане забыла.

Не забыла, а оставила!

Ненадолго сгибаю пальцы, глядя на кольцо, но ничего не чувствую. Степа убил во мне все чувства в тот момент, когда нажал на спусковой крючок. Отбрасываю кольцо в сторону и глубоко вздыхаю.

Оно мне больше не нужно. В моем будущем есть место только для одного мужчины. Для того, кто любит меня больше жизни, и доказал это, рискнув репутацией, которой так дорожил.

– Холодно, Ром. Поехали домой, – произношу, поежившись.

Он опускает лицо и, сощурившись, улыбается уголком губ:

– Не сбежишь?

– Поздно. Так что не рассчитывай, что легко от меня отделаешься, Роман Алексеевич. Подпалила Бабочка свои крылышки в твоем пламени. Вкусила удовольствие. Теперь вся сгореть хочет.

Я знаю, что меня ждет непростой путь с Чеховским. Я еще долго буду бороться со своим страхом, видеть в нем монстра. Но я не в силах бросить его. Пожалею. Потому что люблю. Люблю за то, с какой лютой одержимостью он добивается цели. За то, как он обожает детей. За то, что грудью готов встать на защиту тех, кто ему дорог.

Роман Чех – человек сложный. Опасный. Непредсказуемый. Переходить ему дорогу рискованно. Его боятся не за родство с покойным итальянским крестным отцом Марино, не за заслуги сестры Адель перед криминальным миром. Его боятся, потому что из эксцентричного джентльмена он в мгновение ока превращается в сущего дьявола. Но вопреки этому он умеет любить по-настоящему: яростно, маниакально, фанатично. Он любит себя, деньги, роскошь, власть. Этого у него не отнять. Но не меньше он любит племянников, Сашу, брата, даже сестру… и меня. А я слишком долго была с мужчиной, который не проявил ко мне ни капли нежности. Отныне я хочу быть любимой и желанной. И со временем стать единственной страстью Романа Чеха.