Глава 40. Роман

Подвенечное платье превратило Лучиану в ангела. Ее итальянская бабуля максимально заморочилась, чтобы внучка стала самой эффектной невестой – под стать королевским особам. Фаза всю церемонию глаз с нее не сводит. То ли своему счастью не верит, то ли действительно умеет видеть прекрасное. Да и сам непривычно стилен: всех девчонок с ума свел видом в смокинге. Краснеют, шушукаясь и завистливо поглядывая на счастливейшую невесту. Сами не понимают, что объекту восхищения яму роют. Ведь если хоть одной из них улыбнется, то я этого Котю в ближайшей канаве похороню.

На свадьбе больше двухсот человек. Ася расстаралась, чтобы и итальянцы прилетели, и друзья Фазы, и все родственники Чеховских-Асмановых. Только Люковых нет. Егору сложно. Парень несколько дней назад встал с инвалидного кресла и сейчас учится заново ходить. Фаза и Лучиана собираются навестить его в своем медовом месяце. А Влад и Ева тактично свалили на следующий день после приезда. Фаза все-таки пожал Люкову лапу и сказал, что больше не держит на него зла. Только не дал тому расцвести, добавив, что нашел босса лучше. Конечно, слезу я не пустил, но лишний повод задрать нос для меня как бальзам на душу. Я же, сука, любого уделаю!

Но на свадьбу вырвался Артем Никитич, в честь которого наши молодожены планируют назвать своего первенца. Того не сберегла даже военная выдержка. Заплакал старик, когда Фазу обнял и по спине похлопал. Внука младшего женил. Лучшего, хоть и не кровного.

Шаман находит причину не появляться. Со своими джигитами передает подарок, но сам брешет, что уехал в Казахстан. Он Фазу еще год назад убить пытался – Люку отомстить. Все улеглось, а осадок остался. Фара тоже отмазывается открыткой и чеком. Где-то на Сейшелах с куклой отдыхает. Так даже лучше. Не надо моей Бабочке с ней встречаться. Она только-только снова из своего кокона начала вылупляться.

Она еще скованна, пуглива. Но постепенно набирается смелости. Все чаще снимает платок с шеи. Конечно, в школу без него не ходит, но в свободное время не стыдится татуировки – «глупости по молодости». Она начала смеяться, позволяет себе глоток вина за ужином, с удовольствием нянчится с Настеной и составляет компанию Лучиане и Асе на шопинге. Обновила весь свой гардероб, изменила стрижку и оттенок волос, взяла абонемент в фитнес. Не отказывается ходить в кино и рестораны, а по вечерам уговаривает меня садиться за руль. Мы выезжаем за город, где Бабочка помогает мне бороться с моей фобией.

Она оживает. Расцветает на глазах. И околдовывает меня все сильнее. Оплетает веревками и дергает за них.

– Иди-ка сюда! – Я выкрадываю ее из-за столика, когда гости уже хорошо подвыпили и развлекаются на танцполе клуба. Утаскиваю в кабинет на втором этаже, запираю дверь и в полумраке помещения заваливаю Бабочку на стол.

Она заливисто смеется:

– Невтерпеж, Роман Алексеевич?

– Ты такая охрененная в красном!

Это был заскок Лучианы – мужчины в синем, женщины в красном. Но кто бы мог подумать, что Бабочке он так идет!

Кусая ее губы, стягиваю бретельку платья с тонкого плеча, расшатывая далекие воспоминания моего первого прикосновения к ней двенадцать лет назад. Нет, ничего не изменилось. Это она: моя Бабочка!

Тяжело дыша от возбуждения, она расстегивает ремень моих брюк и рукой юркает в трусы. Ее рот приоткрывается. Хочет меня, детка, до сумасшествия. Сползает на край стола, позволяет задрать платье, оттянуть край маленьких трусиков и ворваться в нее во всю свою длину.

Ее стон ласкает мое ухо. Опасные зубки прикусывают мочку, острые ноготки залезают под рубашку. Доносящаяся из зала музыка и голоса исчезают. Я наслаждаюсь лишь стонами моей Бабочки.

Не могу не любить ее. Плавлюсь, как ириска на солнцепеке. Ненавижу себя за эту слабость. И горжусь, что умею так одержимо любить. Моя женщина. Моя судьба. Навеки.

К гостям мы возвращаемся только через полтора часа, тридцать минут из которых Бабочка тратит на приведение себя в порядок. Ворчит, что испортил укладку и помял платье, а сама счастливая до головокружения.

– Пусть завидуют, – мурчу ей на ухо.

Она смеется, пленяющей кошкой извиваясь передо мной. Выскальзывает из объятий и, оставив лишь свой дурманящий запах, покидает кабинет. Плетусь следом, чувствуя себя ведомым питомцем на поводке, но ничего с собой поделать не могу. Бабочка и сама сгорает, и меня сжигает.

– Ром, молодые скоро в отель уедут, – меняет она тему разговора, когда мы спускаемся в зал. – У них брачная ночь, как-никак. Ты собираешься поздравлять Лучиану?

– Без меня хватает поздравляющих, – бурчу, косясь на уставшую, но цветущую невесту, держащуюся за руку жениха.

– Поздравляющих, может, и хватает, а тебя нет. Она, Ром, в твоем одобрении и благословении нуждается.

– Мы не в Средневековье. Она не интересовалась моим одобрением, когда…

Бабочка окидывает меня таким учительски строгим взглядом, что слова в горле застревают.

– Если будешь на меня так смотреть, я тебя снова наверх утащу.

– Если будешь себя так плохо вести, то я сама тебя наверх утащу! – парирует она. – И поверьте, Роман Алексеевич, наказание за непослушание вам может не понравиться.

Черт, она мою больную фантазию будоражит своим заинтригованным тоном!

Склоняюсь к ее уху и шепчу:

– А если выполню задание, награду получу, Дарья Николаевна?

– Обязательно. Только не забывайте о качестве работы, Роман Алексеевич. Я учитель требовательный, щепетильный. За недочет могу балл снизить. – Она завлекающе облизывает и прикусывает губу, томно приспустив ресницы.

Зараза!

Прорычав сквозь зубы, беру курс к Лучиане. Своим приближением стираю с ее лица улыбку. Замечаю, как крепче сжимаются ее пальцы на руке Фазы, а взгляд того становится броским, хищным. Глядишь – накинется, если повод дам.

– Могу я украсть невесту? На один танец?

– Только без игр, босс, а то я вас знаю, – предупреждает Фаза. И его тон не похож на шуточный. Парень действительно грудью за Лучиану встанет, а большего мне и не нужно. Девчонка заслужила достойного мужа.

Беру ее за руку, отчего она сковывается, отвожу от жениха и приобняв за талию, веду в медленном танце.

– Ты как бегемотик, – усмехаюсь, намекая на живот.

Она коротко смеется, покивав.

– Да, толстею. Но Саша говорит, полнота мне к лицу.

– Не портит, – соглашаюсь с ним, чувствуя, как он глазищами дыру во мне сверлит. – Ты счастлива, Лучик?

– Да, Ром. Правда.

Не врет. Слишком много искренности в глазах. Через край.

– Какие планы у вас с Котей?

– Завтра улетаем в Милан. Поживем у Марино, покатаемся по Европе, погостим у Люковых. Думаю, через месяц вернемся. У меня тут дядя живет. Дом у него большой. Надеюсь, на улице не оставит.

Она поражает меня в самое сердце. Вопреки всему, что я сделал, Лучиана не хочет меня бросать. Чем я вообще заслужил ее снисхождение?

– Не оставит, – отвечаю с трудом.

В ее глазах блестят слезы. Не сдерживается и бросается в мои объятия.

– Ром, прости-и-и…

– И ты прости меня, малышка, – отвечаю, гладя ее по спине.

В груди начинает колоть. Все в какой-то тугой узел сжимается, взрывается и разлетается на куски. Сразу становится легко. Будто от огромного груза избавился.

– Я очень-очень люблю его, Ром. Но и тебя я тоже люблю.

– Знаю, Лучик. Знаю. – Чмокаю ее в голову, отодвигаю от себя и вытираю слезы. – Не плачь. А то он мне в челюсть двинет.

Она смеется, всхлипнув в последний раз.

– Не буду, – мотает головой.

– У меня к тебе просьба будет. Выполнишь?

Лучиана озадаченно смотрит мне в глаза и приоткрывает рот. Ждет подвоха.

– Хоть второго сына в мою честь назовите.

Переварив услышанное, опять смеется, прижавшись к моей груди.

– Ты неисправим, Ром, – говорит сквозь смех.

– Вообще ни капельки.

Увы, на этом наше с ней примирение прерывают. Невесте пора кидать букет. Подвыпившие незамужние девушки уже выстроились в ожидании заветного чуда. Каждая жаждет стать следующей виновницей свадебной церемонии. Я же сую руку в карман, где лежит то самое кольцо, что я до сих пор не надел на палец Бабочки. Все жду подходящего момента. Боюсь, откажет. Боюсь, черт возьми! Любить – это не бошки отрывать…

Взглядом ищу Бабочку, но помогает в этом подошедший Камиль. Указывает на толпу девушек, куда Ася ее едва ли не силой выводит. Она смущается. Хотя ради прикола туда даже сестра бабушки Лучианы вышла. Старушка, которая пятнадцать лет как вдова. Наверное, только ее компания и удерживает мою Бабочку среди юных мечтательниц.

Когда Лучиана, взяв букет ценностью в триста баксов, чтобы швырнуть его, возможно, на пол, встает спиной к толпе, девушки начинают визжать, руками потянувшись вверх. И только моя Бабочка под руку со старой итальянкой смеется над нелепой ситуацией.

– Раз! Два! Три! – как можно громче считает невеста, раскачивая букет, но насчет «три» так не бросив его.

Смех девушек становится истерическим, когда Лучиана обманывает их и на второй, и на третий раз. Букет она бросает на счет «два», когда никто не ожидает. Дугой пролетев через зал, цветы послушно опускаются в руки… моей Бабочки.

Растерявшаяся, смутившаяся и даже испугавшаяся, она становится центром внимания. Некоторые девушки разочарованно вздыхают, но большинство обступает ее, обнимая и поздравляя.

– Твой выход, брат! – Камиль толкает меня плечом. – Ты же ждал подходящего момента. Подходящей некуда.

Взгляд цепляется за Асю, которая, вторив мужу, кивает мне в знак одобрения.

Да, Роман Чех, подходящей некуда.

Нервно кашлянув, достаю из кармана кольцо и твердым шагом направляюсь к Бабочке. Девушки расходятся, словно их порывом ветра сдувает. Пропускают меня вперед. И когда до Бабочки остается шаг, я опускаюсь на колено. Плевать на именитых гостей и журналистов. Я опьянен любовью и готов превратиться в мальчишку ради нее.

Бабочка бледнеет на глазах, обеими руками сжимая букет.

Протягиваю кольцо, не отводя от нее глаз. Как же она прекрасна! Ни одна женщина не завораживала меня с таким буйством.

– Ты станешь моей женой? – произношу, кажется, одними лишь губами.

Молчит. Поджимает губы, таращась на меня с паникой в лице.

Судорожно кивает, вымолвив:

– Угум.

Все стихает. Всем любопытно, что она ответила. А как мне-то любопытно! Яйца сжимаются от тревоги. Типичная училка: умеет заставить понервничать!

– Да, – четче отвечает Бабочка, протянув мне свою руку. – Выйду.

Под всплеск аплодисментов я надеваю кольцо на ее палец, целую эту нежную руку и, выпрямившись, притягиваю ее к себе. В уголках ее глаз сверкают слезы. Только сегодня в них нет горечи. Это слезы радости. Я знаю. Чувствую.

– Я люблю тебя, Бабочка, – шепчу ей в губы.

Она носом трется о мой нос и с улыбкой отвечает:

– Ты только что, сам того не осознавая, выполнил проигранное мне желание.

– Что?

– Ты так и не угадал, что было в моем сообщении. Проиграл мне желание.

– А оно заключалось в этом? – Взглядом указываю на кольцо.

– Нет. В твоем публичном признании в своих чувствах ко мне.

Твою мать! Она меня уделала!

– А ты коварная, Дарья Николаевна, – посмеиваюсь, целуя ее. – Думаю, у нас будет самая чокнутая семья.

– Самая крепкая, Ром, – утверждает она, отвечая на мой поцелуй.

Моя Бабочка. Моя обольстительница. Моя госпожа Чеховская. Ровня мне – самому крутому семьянину на свете.

– Стоп! – нехотя завершаю поцелуй и заглядываю в ее хитрые зеленые глаза. – А что все-таки было в том сообщении?

– Это важно? – Она лукаво приподнимает бровь и уголок губ. У меня научилась, детка.

– Нет, – отвечаю, влюбляясь в нее еще сильнее. – Уже неважно.