Глава 14. Семейные узы

— Женщина, — ответила я, придумав на ходу историю. Вернее умолчав о кое-каких деталях разговора.

Я не такая дура, чтобы безоговорочно довериться анониму и думать, что она действует мне во благо, но и Олегу вот так с ходу доверять не стоит. Помнится, он что-то там сам говорил о маленькой мести, впрочем, должно быть эта тема давно исчерпала себя.

Я знала своего первого бывшего так же хорошо, как он знал меня. Конечно, между нами стояли пять лет разлуки, люди меняются и прочая чушь, но нет, мы оба остались прежними.

Он — заботливый мужчина, берущий на себя все проблемы, я — женщина, не грузящая близких плохим настроением и жалобами. Если требуется помощь, говорю о ней прямо, если Олег хочет помочь, он тоже не скрывает своих намерений.

И всё же сейчас я лгу первому бывшему, сама не знаю зачем. Боюсь прочитать по лицу мужчины, что аноним права? Она ведь с Ником не ошиблась.

Так, мне срочно требуется дневник, сегодня же запишу о своих сомнениях. Это помогает их развеять или убедиться в логике подозрений.

— И всё? — спросил Олег, когда я закончила путанные объяснения. — Сдаётся мне, ты привираешь. Значит, эта сука, что-то говорила про меня.

Я поморщилась. Никто из нас не любил крепкие словца, не считал их брутальными и крутыми, раз Олег стал так разговаривать, значит, он на взводе.

— Понимаю, ты злишься, потому что я тебе не доверяю. Но это так. Не совсем доверяю.

— Тогда, может, найдёшь себе другого донора? Из тех, кто готов на всё, ничего не требуя взамен. Даже элементарного «спасибо»?

Он собрался уходить, а я не знала, как этому помешать. Говорить «извини» пошло, но я и вправду поступила как свинья: пригласила на обед, ничего не приготовила, только доставила неудобства, обломала с поцелуями.

— Мне надо проветриться, — сказал Олег и вышел, а я так и осталась сидеть на высоком барном стуле в кухне, прижимая к ране на пальце полотенце.

Теперь его только выбросить, впрочем, если с яйцеклетками ничего не выйдет так же можно сказать и обо мне. «Теперь её можно только использовать по назначению и идти к другим, способным зачать, выносить и родить».

Я развернула импровизированный бинт и посмотрела на порез. Лезвие вошло в мясо, почти скальпировав кожу, кровь остановилась, но болело нехило. Палец опух, теперь будет долго заживать. Олег вовремя прижал болтающуюся на коже мякоть к тому месту, где она была, так что оставалось ждать, пока всё прирастёт.

Хорошо, что это левая рука, правой можно писать, не морщась от боли, когда ручка давит на ранку. Вот сейчас, к примеру, этим и займусь. Я испытывала дичайшее желание снова открыть дневник и записать туда поток мыслей, чтобы он не разорвал голову.

Тетрадь по-прежнему лежала в ящике письменного стола. Я открыла на странице, где остановилась, и, поставив сегодняшнюю дату, принялась записывать, как запойный алкоголик, нашедший непочатую бутылку водки, припадает к горлышку и пьёт, пока на губах не останется последняя капля.

Остановил меня лишь настойчивый звонок сотового. Я застыла над исписанными страницами, едва дыша. На сегодня хватит с меня звонков анонима. Но мелодия, установленная на неизвестные номера, не унималась.

Ну, хорошо, я подойду и скажу, чтобы дама-инкогнито шла куда подальше, хоть на кудыкину гору или ехала в город где-то на просторах Южной Америки. Тот самый, чьё называние перекликалось с матерным словом.

— Алло! — буркнула я в трубку.

— Зоя, это ты? — раздался звонкий голос, которого я не слышала со дня поминок отца. Тогда прошёл год после его смерти, и двоюродная тётка тем же бодрым тоном спрашивала меня о планах на жизнь.

Мы с Ником тогда уж были женаты, и все родственники знали, что детей я иметь не могу, но всё равно с улыбкой спрашивали, когда пополнение. И этими вопросами задавались не деревенские соседки-кумушки, а вполне респектабельные мужчины и женщины, гордящиеся статусом коренных москвичей.

Двоюродная тётка Тамара была женщиной субтильной комплекции, вечно куда-то спешащая и жутко суетливая, что выражалось даже в словах, которые она строчила как из пулемёта. К счастью, в моей жизни она почти не учувствовала, даже когда отец был жив, а уж после и подавно, хотя послушать её, так семья — это главная ценность для Велесских, родственные узы крепче кандалов, кровь не водица и прочее бла-бла-бла, следовать которому в реальной жизни не обязательно.

До того, как мачеха разболтала о том, что я не могу иметь детей, тётка Тамара прочила меня замуж за одного из её сыновей, но потом сразу прекратила подобные разговоры и только вздыхала. Мол, как было бы хорошо объединить нажитое поколениями внутри семьи, жаль что у моего отца только одна дочь. И та — сухая смоковница.

В общем, семейка у нас на загляденье дружная, как пираньи в тесном пруду.

— Я, — ответ прозвучал несколько растерянно. — Не ожидала вашего звонка.

— Да, много лет прошло. Ты хоть отца вспоминаешь? — вздохнула тётка. Видимо, это означало: «Здравствуй! Я снова хочу влезть в твою жизнь». Впрочем, она не была стервой, и это одна из причин, почему я никогда не грубила тётке.

Скорее, беззлобной болтушкой, которой не терпелось засунуть нос в чужую жизнь, чтобы не думать о собственной. Сын уехал в Финляндию, звонил редко, а муж давно жил своей жизнью.

— Бывает. А вы? — парировал я, чувствуя, что закипаю.

Вот не надо мне сейчас задавать подобных вопросов! Мало того, что звонила аноним, я порезалась ножом, поцапалась с Олегом, который теперь считает меня неблагодарной свиньёй, верящей всякому постороннему хрюканью сплетников, так ещё и это!

— Да я, собственно, что звоню-то, — снова вздохнула тётка. — Мне Марина сказала, что ты с Николаем развелась. Я сначала думала, ну что беспокоить-то?! Дело молодое, а потом узнала, что этот козёл загулял. Вот и думаю, дай позвоню. Узнаю, как ты. Может, надо чего.

Ага, прям семья сплотилась за моей спиной. Несмотря на обуревавшую злость, захотелось расплакаться. Никто никогда не стремился меня поддержать, даже отец. Мол, что ты хочешь, ты же дефектная. Скажи спасибо, что хоть кто-то тебя жалеет и терпит.

И Марина, мачеха, тоже язык распустила. Не то чтобы мы были подругами, хоть и разница между нами не слишком большая, лет двенадцать, а всё же иногда перезванивались. Впрочем, я сама виновата, что сказала ей о разводе. Надоело выдумывать байки, вот и призналась.

— Спасибо, не надо, — ответила я достаточно вежливо и холодно, чтобы дать понять: к разговору я не расположена. Но пятой точкой чувствовала, что так просто тётка не отстанет. И оказалась права.

* * *

— Тетя Тамара, переходите сразу к делу, — вздохнула я, когда родственница взялась пересказывать подробности жизни своей семьи за все те года, что мы не виделись. Будто для меня жизненно важным было это узнать, прям умру без этих сведений!

На самом деле она жутко стеснялась и боялась. Позвонила тётка явно с определённой целью, весьма важной для неё лично, и вот никак не хотела ли не могла решиться её озвучить.

— Нет, я устроилась на работу и слишком занята, — ответила я на четвёртое за последние полчаса предложение «встретиться и поболтать по душам». Наконец, собеседница сдалась.

— Я тут Николая как-то встретила. Он сказал, что ты Эко делать собиралась. Знаешь, не моё это дело, вот знаю, но промолчать не могу: не богоудогдное это дело.

И в трубке повисла тишина, прерываемая лишь негромким сопением. Должно быть впечатлительная тётя пустила слезу, размышляя о моих проблемах.

Если бы не чёртова стимуляция, оголившая нервные струны, я бы смолчала и свернула разговор, но сейчас мне хотелось выплеснуть на кого-то всю горечь, скопившуюся внутри.

Вот не могла я в данный момент слушать о Боге и о том, что он даёт детей только самым достойным. А как же алкаши и прочие маргиналы? Это они достойные?!

— Вот врёте вы всё про Ника. Он не мог ничего вам рассказать!

Это я знала точно. Стал бы мой муж исповедоваться перед тёткой бывшей жены, которую видел раз в жизни?! Да она бы и не узнал её в толпе!

— Это вам Марина рассказала, — выпалила я, осененная догадкой. Мачеха, больше некому!

А всё мой длинный язык и одиночество. Подруг я ликвидировала ещё до замужества, потому как Ник жаловался, что все они строят ему глазки. Мне бы ещё тогда заметить этот сигнал, да не до того было.

Умер отец, мы с мачехой сблизились на этом фоне и могли разговаривать часами напролёт, больше никто не понимал нашего обоюдного всецелого погружения в приятные воспоминания о покойном.

— Ты только не сердись, Зоя! Но мне помощь твоя нужна, — жалобно застрекотала тётка, видимо, испугавшись, что я брошу трубку. — Вадик же в Финляндии живёт, ну помнишь, я рассказывала…

Ещё бы не помнить! При каждой встрече не преминула прихвастнуть! Вот, мол, какой у меня успешный сын, на богатой финке женат, она с него пылинки сдувает!

И сейчас тётя Тамара с гордостью в голосе рассказывала, как прекрасно, что сын оставил «эту чёртову страну» и получил европейское гражданство. Вскоре речь снова зашла о Боге.

— Он нас испытывает. Каждого, мне батюшка так и сказал, а я, дурёха, не сразу поверила. Всё гордилась сыном, да и сглазила. Приезжал Вадик недавно, с год как. Погостить, значит. Ну вот и проведал родителей!

Тётка вздохнула и снова замолчала, так и не добравшись до сути.

— Я не понимаю, какое это отношение имеет ко мне, — снова начала я, успев за время разговора по телефону обработать рану зелёнкой и перекисью. На всякий случай. Осталось только лейкопластырем заклеить, — и порядок!

— Сейчас, — вздохнул голос в трубке, будто собираясь с духом для финального аккорда. — Сын у Вадика родился. Внебрачный. Сама узнала месяц назад, его женщина к нам с лялькой и чемоданом заявилась. Мол, кормите и крышу дайте. Выгнали её, видите ли, с работы. По сокращению, а декретных едва на жизнь хватает. Сын ваш, грит, обещал кормить и обеспечивать, а потом, как она была на седьмом месяце уехал по Финскому заливу, и поминай, как звали. Можно они пока у тебя поживут? Квартира просторная, всё равно одной, небось, скучно?

От такой наглости я даже уронила лейкопластырь. Ничего, сейчас приду в себя и…

— Ко мне любовник переехал, тётя Тамара. А он молодой, пылкий, бросается на всё, что движется. Боюсь, и на вашу сноху позарится. Всего доброго! И да, с долгожданным пополнением вас! — отчеканила я с плохо сдерживаемым злорадством и положила трубку.

Но ненадолго. Думаю, самое время позвонить Марине и поговорить по душам!

* * *

Олег

Я был зол на весь мир и прежде всего на себя. За то, что снова позволил влипнуть в отношения с Зоей Велесской, но на этот раз безо всякой взаимности с её стороны.

Пока я нужен, она разговаривала со мной, позволяла себя целовать и обнимать, не переходя известных границ, а потом, словно одумавшись, отталкивала, ухватившись за любую мелочь.

Так было и раньше, на заре нашего романа, но тогда я быстро перешёл в наступление, и крепость пала. До поры, до времени.

Вот я идиот! Когда Зоя позвонила мне спустя столько лет, даже услышав знакомые интонации пугливого оленя, я думал, что смогу остаться незыблемым и непоколебимым. Всё ведь давно кончено, перегорело, испепелилось дотла.

Обычно бывшие остаются бывшими, только Зоя красной нитью проходит через все мои романы, будто стоит за спиной в самый интимный момент. И напоминает о себе улыбкой незнакомки в толпе или проглянет вдруг во взгляде нынешней пассии.

Кто-то скажет, как это здорово, но я так рассужу: фигня всё, хреново жить так, когда память, словно незаживающая гноящаяся рана.

— А я жду тебя, — окликнула меня Саша. стоило припарковаться у подъезда и выйти из машины с одним намерением: встать под холодный душ — и сразу спать.

Бывшая жена выглядела элегантной скромницей, даже шпильки сменила на уютные лодочки на низком каблучке. Помнится, терпеть такие не могла, говоря, что подобные туфли созданы для пенсионеров с их больными ногами.

— Зачем? Ты же забрала все вещи, а если и нет, то теперь поздно. На прошлой неделе я заказал клининг. В квартире и духа твоего не осталось.

Я не хотел быть вежливым, сил не осталось, да и видно же: дашь слабину, она тут же ей воспользуется, чтобы проникнуть в дом. И примется рыдать, заламывая руки, как дешёвая актриса, работающая на публику. Душечка в образе, потерявшая опору.

— Поговорить хочу, — скромница потупилась и продолжала стоять двумя руками держась за ремень новомодной сумочки, как за спасательный круг. — Ты же не дал мне слова.

— И сейчас не дам.

Я уже было хотел пройти мимо, потому как игра Саши утомила меня в самом начале. К чему всё это? Какие разговоры по душам?

Надо было их вести в начале брака, когда я сам старался вызвать жену на разговор, интересовался её мнением, а получал в ответ неизменное: «Как скажешь».

Не спорю, какое-то время такое положение вещей меня вполне устраивало.

— Я о твоей Зое кое-что знаю, — сердито выпалила вслед Саша, заставив обернуться. На её лице промелькнула довольная улыбка. Мол, так и знала, что остановишься!

Времени было около четырёх дня, большинство соседей ещё просиживали на работе, любопытные пенсионерки прятались от жары, внезапно грянувшей в последние числа августа, так что разговор шёл почти наедине, и всё же мне не хотелось говорить о Зое на улице. Вот так, мимоходом, как о ничего не значащей попутчице.

— Мы всё равно разведены, Саша, — спокойно сказал я и подошёл ближе. Бывшая жена подняла голову и кротко взглянула на меня. Точь-в-точь брошенная породистая собачка, не понимающая, что ей делать среди дворовой стаи.

— Может, дашь мне второй шанс? Не торопись, отвечать. Сначала выслушай, что я скажу.

— Предупреждаю сразу: о том, как тебе плохо и прочую лабуду вешай своим подругам. Им это интересно.

— Разве я когда-нибудь делала что-то тебе поперёк? — с неприсущей ей ранее горечью произнесла Саша, и я впервые за те годы, что мы провели бок о бок, как мирные добрые соседи, увидел в ней что-то большее, чем послушную марионетку.

* * *

Войдя в квартиру, бывшая жена скромно топталась у порога, не разуваясь и всё так же сжимая в руках ремешок сумки.

— Я теперь здесь чужая. Не стоит проходить в комнату.

— Как знаешь, — ответил я с еле скрываемым облегчением. Грубить Саше расхотелось, но на меня накатила усталость, требующая одиночества. И всё же зарывать голову в песок ни к чему.

— Как ты узнала о Зое? — спросил я, прервав неловкую паузу. — Если намерена отвечать, делай это быстрее. Только не лги.

— Наняла человека, который следил за тобой и навёл справки об этой девушке. Она довольно мила, только замкнута. И хочет вернуть мужа. Ты же понимаешь, что в таких случаях лучший способ привлечь внимание — закрутить новый роман.

Саша склонила голову набок и смотрела куда-то мимо меня вглубь коридора. А потом перевела взгляд, посмотрев в упор.

— Бедный мой Олег, — бывшая протянула руку, намереваясь погладить меня по щеке, как раньше, но я отстранился, отступив на пару шагов.

Саша лишь грустно улыбнулась.

— Неужели ты решил, что ей нужны дети от тебя?

— Выметайся! — коротко сказал я, и она обиженно поджала губы. — Ещё раз появишься — спущу с лестницы.

— Может, ты и заслужил быть брошенным. Не в первый раз, да? — хмыкнула Саша со злостью.

Руки непроизвольно сжались в кулаки, в висках стучала кровь, грохоча в ушах набатом, но я сдержался. Саша этого и добивается: ужалить напоследок. В конце концов, дважды брошенная — это она сама. Болезненный удар по любому самолюбию, особенно если считаешь себя круче и умнее всех остальных.

Прямо про меня сказано.

— Ну, чего ждёшь? Сказано убирайся!

Чтобы придать бывшей жене ускорения, я сделал шаг навстречу, напустив на себя холодный мрачный вид. Почему-то это всегда действовало на женщин определённым образом: они считали, что я наконец покажу свою сущность агрессора и, как минимум, надаю им по щекам.

В этот момент каждая из них испытывала некое моральное удовлетворение, что идиотские выводы о моей натуре оказались верны.

Вот и Саша сейчас растеряла невозмутимый вид, позабыв, что играет роль жертвенной скромницы, и вместо этого смачно выругалась.

— Да пошёл ты! — крикнула она, спускаясь по лестнице так скоро, будто я в любой момент мог броситься следом.

— И тебе всего наилучшего! — расхохотался я, закрывая дверь, хотя весёлого было мало.

О Саше я и думать позабыл, как только щёлкнул дверным замком, но как бы не хотел, а игнорировать её слова не мог. Что, если это правда?

Мне вдруг вспомнились все те моменты, которые говорили в пользу этой теории. Ладно, разберёмся. Сейчас мыслить здраво я не способен. В душ — и спать!

* * *

Марина ответила не сразу. Она вечно не слышала телефонного звонка, оно и понятно, справляться с близняшками, которые в три года походили на батарейки «Энерджайзер», в одиночку было непросто.

После смерти отец почти оставил мачеху на бобах. По крайней мере, так мне показалось на оглашении завещания. По лицу тридцатипятилетней вдовы пробежала судорога, а в глазах читалось искреннее удивление, не ослышалась ли она. Но нет, отец оставил всё мне, единственной дочери.

Конечно, адвокат, которого быстро нашла Марина, пообещал отсудить хотя бы четверть положенного по праву наследника первой очереди имущества.

Мол, всё равно нельзя обойти близкого родственника, да я с этим и не спорила. Ник, с которым я тогда недавно познакомилась, поддержал моё решение, и уже через месяц я заключила с Мариной, всё-таки подавшей в суд, мировую.

Та же тётка долго охала и ахала по этому поводу, причитала, как это недальновидно с моей стороны, но я знала, что поступила правильно. Всё равно в суде не выиграть, это я понимала, все консультанты, которых я спрашивала, в один голос говорили, что так и есть. Закон есть закон. Так зачем трепать друг другу нервы?!

Да и, признаться, мне было жалко мачеху. Когда отец был жив, мы с ней особо не контактировали, но и не ссорились. Она надеялась завести своего ребёнка, но муж сразу обозначил границы. Детей ему пока больше не надо. Это «пока» растянулось на неопределённо долгий срок, всё чаще в доме слышались ссоры, но отец стоял на своём. Не сейчас, не ко времени, потом.

Я даже заставала мачеху в слезах, и однажды, когда уже собралась съезжаться с Олегом, чем чрезвычайно обрадовала отца, она выпалила, что сделала пять или шесть абортов, уже будучи замужем. Конечно, кто-то скажет, что сама виновата, надо было рожать и всё, но этот кто-то не знал характера моего родителя.

Он бы сделал всё, чтобы уничтожить, раздавить морально женщину, посмевшую идти против его воли. Да и финансово оставил бы мачеху с мизерными алиментами, на которые и молока с хлебом на каждый день не купишь. Вспоминая всё это сейчас, уже смотря на жизнь другими глазами, я ужасалась, как Марина могла терпеть властный характер отца. Тут и деньги поперёк горла станут, раз жизнь мимо идёт.

Как оказалось, отец хоть и не любил меня, но родительский долг полностью выплатил. Жильём, счётом в банке, машиной, активами, приносящими неплохой даже по московским меркам доход, обеспечил. А жене не оставил даже стёртого дверного коврика.

Словом, их отношения всегда, а во взрослом возрасте тем более, меня удивляли. Он — тиранил жену, обеспечивал её прихоти, но держал на коротком поводке, а она — слушалась мужа и безропотно шла под нож, устраняя последствия обоюдной безответственности.

Уже после того, как я вышла замуж за Ника, Марина стала звонить чаще. Сначала это настораживало, я даже блокировала её номер, но потом, узнав, что и второй брак мачехи оказался несчастливым, да ещё и недолгим, стала отвечать на звонки. Ни о чём таком, чтобы казалось подозрительным, Марина не спрашивала, и я успокоилась.

В конце концов, мы с ней схожи характерами. Обе молчаливые интроверты, трудно сходящиеся с людьми, предпочитающие хорошую книгу и настольную лампу любому шумному застолью.

А ещё Марина была единственной, с кем я говорила об отце. Ник не годился для разговоров по душам. Он был моей противоположностью, даже удивительно, что наш брак продлился несколько лет.

— Я так и знала, что это ты, — произнесла Марина после обмена приветствиями. — Я только с одной работы пришла, вот с девочками общаюсь.

— Может, перезвонить вечером? — спросила я, но собеседница уверила, что пара минут у неё есть.

— Это ты сказала моей тётке, что я развелась с Ником?

Ответ последовал незамедлительно:

— Я, наверное. Но ты и не говорила, что это тайна. Тамара как накинулась на меня, неудобно стало, и принялась о тебе расспрашивать, я и брякнула. А что?

— Да так, ничего, — улыбнулась я. Вдруг вся эта ситуация показалась мне абсурдной.

Тётя Тамара никогда не отличалась умом и деликатностью, ну предложила приютить внука, не подумав, так она никогда не думала ни о чём, кроме собственной выгоды. Моё наследство не давало родне покоя. Разве справедливо, что бездетная сучка сидит на деньгах, когда они так нужны их детям?

Я спешно попрощалась, пообещав перезвонить. Немногочисленная родня удивлялась, почему это я до сих пор поддерживаю с мачехой связь, но я помнила уроки отца: «Держи друзей близко, а врагов ещё ближе». Если Марина не имеет отношение к анониму, то и хорошо, если имеет — узнаю об этом первой. Рано иди поздно она проговорится, а я буду начеку.

Моя жизнь только начала налаживаться, и я не позволю себя волновать по пустякам. Сначала процедура, а потом уже буду выяснять, честен ли Олег, или нет.