Глава 20

Три года назад

– А что случилось?

Я открываю глаза и не сразу понимаю, где нахожусь. Улавливаю отдаленные звуки: шум легкого жаркого ветра, свист тормозов, чей-то смех, легкий скрип.

Осматриваюсь. Я сижу на детских качелях и медленно раскачиваюсь. Напротив дома, справа – дорога. А передо мной маленькая светловолосая девочка с длинными косичками и красивыми бантами.

– У тебя что, кто-то умер? – интересуется она.

– Нет. С чего ты взяла? Нет, никто. Наоборот. У меня день рождения.

Она пожимает худенькими плечами и удивленно спрашивает:

– Тогда почему ты плачешь?

Я поднимаю руку и стираю влагу со щеки, а девочка переключается с сочувствующего тона на нравоучительный:

– Плакать можно, только когда кто-то умер. Так мой папа говорит. Потому что тогда уже ничего не исправить. А в день рождения нужно улыбаться и получать подарки. Побольше.

– Это тоже папа говорит?

– Нет. Это я говорю. Папе. Перед своим Днем рождения. Тебе что-нибудь подарили?

– Подарили, только я понятия не имею, где подарки. И где сейчас мои гости.

– Ну так найди!

Я улыбаюсь, глядя на девочку. Она чем-то похожа на меня. Жаль, что я выросла. Я так хотела стать взрослой, но жаль… Будь я маленькой, Руслан бы снова смотрел на меня с теплой улыбкой, а не с усмешкой. И однажды снова бы меня спас. А теперь… кто бы спас меня от него…

– Маша! – слышу строгий мужской голос, на который девочка не реагирует. – Мария, я тебя жду!

Подмигнув мне, девочка стремительно убегает к отцу. Тот подхватывает ее на руки, и на детской площадке я остаюсь в одиночестве. Рыдай – не хочу.

Только больше не хочется.

Внутри пусто до противного гула. И потом, девочка права: в день рождения нужно улыбаться, а не грустить. Конечно, я сделала все, чтобы праздник испортить. Но еще можно все изменить.

Если Руслан думает, что я буду убиваться по нему бесконечно, он ошибается. Хватит. И так слишком долго. И потом… Он прав: сказок нет. Есть жизнь.

Хочу жить.

Просто жить. На полную. Без оглядки на сказки.

Достаю смартфон – несколько пропущенных вызовов. От Дениса, Светланы. Непрочитанные сообщения: «Где ты?», «Что случилось?», «Ну, мне-то скажи», «Я сделал что-то не так?».

От стыда и чувства вины хочется провалиться сквозь землю. Пробую набрать Светлану – сначала поговорю с ней, так проще, заодно разведаю обстановку. Но она не берет трубку. Позвонить Денису?

Нет, лучше поговорим при встрече. По телефону – не то. К тому же, несколько дополнительных минут, чтобы настроиться на разговор, не помешают.

Вызываю такси и еду в клуб «Карабас». Я почему-то уверена, что друзья еще там, а мои звонки не слышали из-за громкой музыки. Но за нашим столиком сидит кто-то другой, на танцполе тоже никого из знакомых.

Людей еще больше, чем было, и чтобы меня не снесли, я ретируюсь к бару и заказываю апельсиновый фреш. Время от времени осматриваюсь – а вдруг? – и пытаюсь дозвониться до подруги.

– Свет? Свет, вы где?! – почти кричу в трубку, когда она наконец отвечает, и зажимаю второе ухо пальцем.

– В смысле? – искренне удивляется она. – Ты дала знак, и массовка рассосалась. Ты с Денисом, я подумала… Ты же с ним, да? Потому что он ушел вслед за тобой.

Я медленно выдыхаю. Он видел, как я уезжала. Ничего не сказав.

– Нет, – выдавливаю. – Нет, Свет, мы не вместе. Мы… разошлись.

Подруга в шоке. Она что-то говорит еще, но я уже не слушаю. Противно от ситуации. Противно от себя самой.

Осматриваюсь.

В клубе душно.

В клубе тесно.

А в моей груди пусто настолько, что, кажется, если в меня сейчас кто-то случайно толкнется, зазвенит эхо.

Фреш приятно холодит пальцы. Я делаю глоток и тут же морщусь. Слишком кисло. Но вместо того, чтобы попросить сахар, зачем-то пью снова. Терплю. Хочу, чтобы щипало язык, хочу, чтобы было хоть какое-то ощущение кроме внутреннего онемения.

– Люд? Люд, а как так? – не унимается подруга. – Что случилось, боже, он же такой хороший…

Я сжимаю телефон крепче и обреченно выдыхаю:

– Хороший. Слишком хороший для меня. В этом и проблема.

– В каком это смысле? Эй, ты чего? Ты достойна самого лучшего!

Я улыбаюсь. А что делать, если я не хочу самого лучшего? Если я хочу одного? А он – кого угодно, кроме меня?

– Спасибо тебе, дорогая. Ладно, завтра поговорим.

Я отключаюсь.

Кто-то случайно цепляет меня плечом, я едва удерживаюсь на высоком барном стуле.

– Прости! – раздается рядом чей-то веселый голос, а потом мой стул вежливо поправляют. – Так лучше?

– Определенно. Так проще дотягиваться до стакана.

Незнакомец смеется и усаживается рядом со мной. Пока делает заказ, оценивающе осматривает меня.

– Красивая. Одинокая. Почему так? Мне это кажется жутко несправедливым.

– Наоборот, – пожимаю плечами и честно сознаюсь: – Сама заслужила.

Он снова смеется, хотя вроде бы смешного ничего нет. Пытается понравиться? Расположить к себе? К нему подходит приятель, и он переключается на него. Они о чем-то живо переговариваются, и я облегченно выдыхаю. Разговоры сегодня – не моя сильная сторона.

– Может, потанцуем?

Я поднимаю глаза. Тот самый парень. Его друг общается с барменом – видимо, заскучал. Симпатичный, улыбается почти не нагло, а дружелюбно, хотя меня от этой улыбки почему-то передергивает. Может, потому что я слишком долго смотрела в другие глаза? Глаза, которые мне стоит забыть.

– Почему нет? – отвечаю, прежде чем успеваю передумать.

Я сама сказала – хватит. Сказок нет. Жизнь здесь. И пусть она сегодня кислая, но это хотя бы моя жизнь.

Он улыбается шире и подает мне руку. Я игнорирую жест, спрыгиваю со стула самостоятельно. Его друг, сидящий рядом, что-то бормочет с усмешкой, но я не разбираю ни слова – да и не хочу.

Парень идет вперед, уверенно прокладывая дорогу к танцполу, я следую за ним. Моя рука сжимает холодный стакан с фрешем так сильно, что пальцы сводит судорогой.

– Третий – лишний, – улыбается парень и тянется за моим стаканом.

Осторожно забрав его, ставит на барную стойку, а потом обнимает меня за талию. Не грубо, даже бережно. Мне бы расслабиться, довериться, пусть даже ненадолго, но тело не слушается. Двигаюсь механически, просто двигаюсь.

– Расслабься, – шепчет он мне на ухо, чуть прижимая ближе.

Я киваю, но внутри холодно. И тянет оглянуться – нет, не на бармена. На того, кого здесь не может быть. И не будет. Так, как я танцевала под его взглядом… Больше так не смогу. Но стараюсь.

Очень стараюсь выбить из себя те воспоминания, выбить из себя ощущение того взгляда на своем теле…

Я медленно выдыхаю и позволяю незнакомцу вести себя в танце. Он улыбается, кивает кому-то через мое плечо. Я не оборачиваюсь, не хочу видеть кому. Наверное, еще один знакомый. Это я всех своих разогнала.

– Детка, ты просто создана для моих рук, – шепчет незнакомец мне похвалу.

Я морщусь и перестаю притворяться.

Не получается.

Не выходит.

Не тот.

– Извини, – высвобождаюсь из крепких рук, – хочу пить.

– Да, конечно!

Я благодарна, что он не пытается меня удержать. Неплохой, видимо, парень, жаль, что опять не мое.

Вернувшись к барной стойке, делаю несколько крупных глотков.

– Ваши апельсины горчат, – сетую бармену, когда рассчитываюсь за напиток. – Может, они пропали?

– Да нет, как горчат? – удивляется он. – Нет, что вы… Вы уверены, что…

– Я заплачу! – вмешивается незнакомец. – Не хватало еще красивой девушке платить за такое!

Я хочу отказаться, качаю головой, и… И тут же голова немного кружится, еще и легкая тошнота. Странные апельсины. Вот и веди после этого здоровый образ жизни! Лучше бы я заказала шампанское.

– Ты в порядке? – спрашивает парень, и его голос звучит уже как будто издалека.

Музыка сливается в сплошной гул, голоса вокруг звучат приглушенно, спина бармена будто размывается в дымке.

– Пойду проверю апельсины, – говорит он. – А вы пока посидите…

– Да пошел он к черту! – взрывается незнакомец. – Отравили апельсинами и сидеть ждать, когда станет хуже? Мы лучше на уличку, да? Лучше на свежий воздух. Давай, давай, я тебе помогу… Кость, помоги нашей красавице – чего пялишься?..

Нашей?..

Он чокнутый?..

Это последнее, что успевает прийти мне в голову, прежде чем окружающий мир начинает растворяться и терять контуры.

Я почти не чувствую, как ноги касаются пола. Незнакомец уверенно обнимает меня, ведет куда-то прочь из шумного клуба. Я слышу его голос, вкрадчивый и успокаивающий, но с трудом разбираю слова. Вокруг все мутное, звуки приглушенные, и мне кажется, я просто плыву.

Кто-то смеется рядом, а он говорит весело и убедительно:

– Да все нормально, ребят, просто перебрала немного.

Перебрала?

Он же видел, что я пила фреш. Он же видел. Он знает. Почему врет?

– Я ее на воздух… Расступитесь, не загораживайте.

«На воздух». Да, там станет легче. Там можно вдохнуть полной грудью, там я снова стану собой. И если что-то пойдет не так, вокруг полно людей, я всегда смогу сказать «нет», я всегда могу…

Прохладный ветерок касается щек. Мы где-то снаружи. Парень прижимает меня сильнее, ведет в тень, еще дальше от толпы, туда, где уже не так шумно, не так светло и… совсем не безопасно.

Эта мысль бьется в голове, но как-то вяло, неохотно, будто пытается прорваться сквозь невидимый комок ваты.

Я делаю шаг назад, но его тут же пресекают.

– Ну куда же ты?

Чужое дыхание обжигает щеку, а губы находят мои. Я морщусь, пытаюсь отвернуться, увернуться, но тело не слушается. Голова кружится, язык непослушный, и я только еле слышно выдыхаю:

– Нет…

Но он, кажется, не слышит. А может, не хочет слышать. Его руки скользят ниже, грубо, жадно, словно я уже принадлежу ему.

– Я знал… Какая же ты… Я говорил: создана для моих рук…

– Нет… – пытаюсь крикнуть снова, и…

Этот хриплый шепот будто не мой, чужой. Да и тот тонет в отдаленном гуле клуба и ночи.

А между тем чужие ладони становятся жестче, требовательней, а губы – горячее и омерзительней. Мне хочется выплюнуть эти прикосновения, содрать их с кожи, стереть этот запах и вкус навсегда.

Я вырываюсь, отчаянно и неумело, как сломленная птица, но сил нет, и сопротивление кажется смешным. И вдруг… еще одни руки, грубее первых, жаднее, наглее.

– Создана не для тебя, – мерзкий смех. – А для нас.

Их двое.

Их двое.

И у меня нет шансов освободиться.

Но кто-то увидит. Нас же кто-то увидит. Так не бывает, не может быть, не должно. Только не так!

– Расслабься, детка. И потом, я же заплатил за твой фреш… Поблагодари меня, будь послушной…

«Жизнь не сказка», – вспыхивает отчаянная мысль, когда с треском рвется ткань моего платья, а ладонь закрывает рот, не давая закричать. Вкус противного, омерзительного поцелуя – горечь, которую я никогда не забуду.

Холодно. Больно. И страшно так, что мир вокруг гаснет, остаются только дикое отчаяние и безнадежность.

«Нет, нет, нет… Не хочу! Нет, не надо! Пожалуйста, не надо!» – кричу во всю глотку, но наружу вырывается только мой всхлип.

Слезы.

Бесполезные слезы.

И такие же беспомощные, как и я в руках незнакомцев.

Холодная стена, к которой меня прижимают. Жар мерзких губ, которые жалят меня поцелуями. Руки… руки, их руки повсюду…

Почему я не осталась маленькой девочкой? Почему во взрослой жизни – вот так? Потому что… я сама виновата?

Виновата.

Это все я.

Почему же сопротивляюсь? Почему рвусь так отчаянно? Я сама заслужила. Только я. Это я…

– Ну же, детка, успокойся, тебе даже понравится. Мы хорошо постараемся.

Сил нет.

Просто нет.

А скоро исчезну и я…

И вдруг – крики, вопли. Я не понимаю, что происходит. Голоса путаются, кто-то падает рядом, слышится звук ударов, тяжелых, злых и беспощадных.

Меня отпускают, я падаю на землю, без сил, без воздуха, без мыслей. Чьи-то руки – бережные, родные – осторожно приподнимают меня, укрывают от кошмара.

– Люда… Люд… Мелкая! Смотри на меня! Смотри на меня, Мелкая! Это я. Я. Узнаешь меня?

Голос брата вырывает меня из дурмана. Я медленно киваю, не в силах поверить, что это действительно он.

– Вадим…

Он громко выдыхает. Резко прижимает меня к себе и держит крепко, словно боится, что я исчезну. А я обнимаю не менее крепко в ответ, потому что боюсь, что исчезнет он.

– Как ты… узнал? Как ты… здесь? – едва шевелятся мои губы.

Он не отвечает, осторожно помогает мне встать, ведет к машине. Шепчет что-то успокаивающее.

– Как… как ты узнал?.. – повторяю я снова, захлебнувшись слезами.

– Тише, тише, уже все позади.

В его голосе дрожь и страх, которого я не слышала никогда.

– Все позади. Я рядом. Я тебя забираю.

Он усаживает меня в машину, бережно, осторожно, как самую хрупкую вещь на свете, укрывает своей рубашкой, чтобы я не дрожала.

– Хорошо, что она пахнет не булочками, – бормочу я, глотая всхлипы.

– Почему?

– Потому что она пахнет только тобой.

Мне кажется, ему тяжело это дается, но его голос звучит ровно, как будто ничего не случилось. Как будто он меня не застал вот там… как будто он не видел, как они пытались… Поэтому я тоже стараюсь держаться. Хотя бы немножечко. Ради него.

Дом встречает нас сонной тишиной. Брат осторожно ведет меня по ступеням, но ноги дрожат так сильно, будто больше не держат. Я цепляюсь за его руку, иначе точно упаду.

– Мама и папа… – шепчу я испуганно и оглядываюсь.

Меня накрывает стыд. Не выдержу, если увижу их.

– Они спят давно. Поздно уже, не бойся… – отвечает брат тихо и уверенно, но даже его голос не может успокоить меня до конца.

Я не помню, как оказываюсь в своей комнате. Знакомые стены, родной запах – все это кажется чужим, каким-то ненастоящим. Как будто из другой моей жизни. Я смотрю на брата и тихо прошу:

– Уйди, пожалуйста.

Он не двигается с места, напряженно глядя на меня. Я повышаю голос:

– Вадим, уйди. Мне нужно побыть одной. Мне… я должна все это с себя смыть!

Он не сразу отступает, будто боится оставлять меня. Но я почти кричу на него, и он медленно выходит, прикрывая за собой дверь. Я бросаюсь к замку и поворачиваю его.

Шатаясь, добираюсь до ванной, включаю воду. Руки трясутся, в голове путаются мысли, а на коже горят чужие, грязные прикосновения. Я дергаю с себя порванное платье, рву его еще сильнее, бросаю в сторону и захожу под горячие струи.

Отмыться… только бы отмыться…

Скользкие капли бегут по коже, но, кажется, они ничего не смывают. Все это останется на мне – запахи, прикосновения, мерзость, унижение. Меня начинает трясти так сильно, что зубы стучат. Всхлипы превращаются в громкие рыдания, которые заглушает шум воды.

Я тру тело снова и снова, до боли, до жжения, но чувствую только еще большую грязь. Я грязная. Омерзительная. Навсегда.

Я хотела, чтобы мой первый поцелуй был с Русланом, но он даже не прикоснулся ко мне. Хотела, чтобы он стал моим первым мужчиной, но он отказался. Вместо этого едва не случилось худшее – двое… сразу двое…

Я грязная. Я всех подвела. Дениса, хорошего и светлого, которого не заслуживаю. Папу, который верил в меня, гордился мной. Маму, которая любила меня всегда и такой никогда не увидит. Как теперь они смогут смотреть на меня?

Слезы душат, и вдруг в руках появляется что-то острое и холодное.

Бритва?

Как она оказалась здесь?

Почему я держу ее?

Мне так больно и противно, что я не понимаю, почему вода окрашивается в алый цвет. Странно, я никогда не видела такой яркой воды. Почему кровь? Не сразу осознаю, что это моя. Такая яркая, как неоновые огни в клубе. Почему так много? Откуда?..

Но мне кажется, что с кровью уходит вся эта грязь. Как будто я нашла способ… наконец-то очиститься…

Откуда-то доносится крик – чужой, резкий, пугающий. Это крик Вадима. Грохот. Дверь вылетает, ломается, падает с шумом на пол. Я хочу что-то сказать, объяснить, но не могу выдавить из себя ни слова. Меня резко вытаскивают из воды, оборачивают полотенцем, а я дрожу, мелко и сильно, и шепчу бессвязно:

– Я никогда… никогда не стану архитектором… Я не смогу, не хочу… папа так мечтал… прости… прости…

Вадим не слушает меня. Он быстро бинтует мои руки, шепчет что-то успокаивающее, но я не слышу. Я снова и снова повторяю про архитектора, про папу, про несбывшиеся мечты, которые я только что уничтожила.

А потом он садится рядом. Просто садится. Молча. Не спрашивает, не говорит, не трогает. Только когда я начинаю дрожать сильнее, обнимает крепко-крепко, по-братски, как тогда, когда я еще была совсем маленькой. И вдруг тихо, почти шепотом:

– Чудовище ты мое… Никогда больше так не делай, слышишь? Никогда… Ты не имеешь права меня бросать, поняла?

– Да, – киваю, уткнувшись лицом в его плечо и смахивая застывшие слезы с ресниц. – Я – очень понятливое Чудовище.