Глава 33

– Люда, ты здесь?

В дверях спортзала появляется тетя Глаша. Улыбчивая, с полотенцем наперевес. Хоть и не член семьи, а тоже уже как родная. Смотрит на нашу композицию с мамой. На картины. Снова на нас.

– Да ну нет! – выдыхает с каким-то священным ужасом. – Только не говорите, что это снова вернется на люди!

Мы смеемся.

– Ну, надо бы, – говорю я. – Все же, художник это писал для людей.

– Со стальными нервами. А тут, кроме твоей мамы, таких не замечено. Ну, разве что еще папа твой. И то потому, что он рано уходит и поздно возвращается.

Мы с мамой снова смеемся. Тетя Глаша обреченно машет рукой:

– Ладно, но пыль с них стирайте сами. Во-первых, у вас это получается лучше. А во-вторых, я не могу хорошо работать с закрытыми глазами. А, я ж что вас искала… Люда, там тебя спрашивает какой-то молодой человек.

Я на секунду немею. Сердце ходуном. Щеки пылают. А потом до меня доходит очевидное – тетя Глаша прекрасно знает Руслана. Она бы не назвала его «каким-то молодым человеком». Она бы прямо сказала, что это он.

– А-а, – вспоминаю я. – Это курьер! Хорошо, что он так быстро приехал.

– Если это еда – пусть едет обратно! – кричит мне вслед тетя Глаша. – Я твою любимую кашу сварила!

Я поспешно направляюсь к воротам. Парнишка вручает мне мой заказ и сетует:

– Не сразу нашел вас. Так что не снимайте оценку за опоздание. Не смог к вам дозвониться.

– Не волнуйтесь, – успокаиваю его и вручаю хорошие чаевые. – Я и не подумаю жаловаться! Тем более что у меня и правда с телефоном проблема. Главное, теперь вы не ставьте мне низкие баллы.

Он улыбается и уезжает очень довольный. Хорошо, что я сегодня подняла настроение хоть одному человеку. Потому что… потому что другие точно расстроятся.

Я возвращаюсь в дом и, взглянув на часы, понимаю, что оттягивать дальше нельзя. Скоро приедет такси – я заранее его заказала.

Мама и тетя Глаша в прихожей. Уже вместе пристраивают Дубравушкина.

– Ну что там? – мама, улыбаясь, оглядывается. – Все хорошо?

Я киваю.

И, собравшись с духом, выпаливаю:

– Мам, я уезжаю. Возвращаюсь в Америку.

Она бросает Дубравушкина на тетю Глашу. Та от греха подальше разворачивает его к себе задней частью. А потом, взглянув на нас, ставит картину у стены и тихонько уходит, оставляя вдвоем.

– Когда?

– Скоро. Можно сказать, что сейчас.

Она хмурит брови.

– А почему вот так вдруг? Почему Эд сам не может приехать? Я вообще была уверена, что свадьбу проведем здесь. Мне кажется, так было бы…

– Свадьбы не будет, мам.

Она застывает на долю секунды.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я отчетливо вижу в ее понимание.

– И не должно было быть?

Я пожимаю плечами. Эд – очень дорогой для меня человек. Мы с ним рука об руку прошли через боль. И так же вдвоем вышли из нее туда, где светло и тепло, туда, где уютно. Нам хорошо вдвоем. Мы вполне могли пожениться. Не раз эта тема мелькала у нас в разговоре. Иногда в шутку. А часто всерьез.

Он знает все обо мне. Я – о нем. Он знал, с чем я могу столкнуться, когда решила приехать домой. И оставил мне якорь. Который я могла сбросить в любую минуту. Когда будет особенно хорошо. Или особенно страшно. Я сбросила его при первой же встрече с Русланом – и цеплялась за него до последнего. А два дня назад обрубила.

– Думаю, – говорю я, – мы действительно могли пожениться. Он – один из лучших мужчин, которых я когда-либо встречала. Не считая Вадима и папы, конечно. Думаю, мы были бы счастливы. Нам хорошо вдвоем. Нам легко. И мы любим друг друга.

Мама кивает.

И с грустью добавляет:

– Вот только он – не Руслан.

Я молча кручу в руках пакет от курьера, пока звук шуршания не отвлекает меня от тягостных мыслей.

– Ой, мам!

Я начинаю поспешно его распаковывать. И протягиваю маме небольшую коробочку.

– Это тебе.

Мама достает из коробки шкатулочку.

– Спасибо, очень красиво!

– Она еще открывается, – улыбаюсь я и поясняю, когда мама молча рассматривает подарок: – Это винтажный гребень в стиле ар-нуво. Вообще-то у них было указано, что здесь изображен павлин. Но, по-моему, они сами не в курсе, что продавали. Это жар-птица. Как ты.

Мама осторожно водит пальцами по гребню, и я тоже его снова рассматриваю. Птица раскинулась на верхней части гребня, над зубцами. Крылья расправлены, как будто вот-вот взлетит. Хвост – сложный, витой, с завитками и камешками, будто из огня.

– Какой он… – шепчет мама, едва касаясь гребня. – Это же настоящее произведение искусства!

– Ну ты в этом разбираешься лучше, чем я! – говорю я с широченной улыбкой.

И наверняка лучше, чем продавцы, потому что гребень мне достался по внушительной скидке. Еще и шкатулка в подарок.

Мама продолжает рассматривать подарок. А я тем временем снова заглядываю в пакет.

– А это для Вадима. Передашь ему?

Мама берет сверток, но, конечно, как и все девочки, не может сдержать любопытства:

– А что там?

– Не так интересно, как у тебя. Но гораздо практичней. Носки. Надолго должно хватить, даже если иногда они будут теряться под кроватью или в стиральной машинке.

Мама смеется. А я достаю еще одну коробочку – аккуратную, черную, с бархатной вставкой внутри.

– А это – папе.

Мама раскрывает коробочку. Внутри – пара запонок. Цветы. Простые, лаконичные, но с изюминкой: лепестки чуть ассиметричной формы, будто пойманы ветром в момент движения.

– Очень стильные.

– Чтобы он не расстраивался, что я уехала. И помнил, что бабочка, – я трогаю кулон, который он подарил, – всегда возвращается.

Мама смотрит на меня так… Так, что я еле держусь, чтобы слезы не капали. А если бы здесь был папа…

– А это для тети Глаши. – Я прочищаю запершившее горло и вынимаю свернутый фартук. – Тетя Глаша!

Она выходит из кухни.

– Это чтобы все всё доедали!

Я разворачиваю фартук, и вижу, как она польщенно улыбается, читая надпись: «Глава кухни. Не спорь – на плите правда».

Я слышу, как у ворот останавливается машина. Бросаю взгляд на маму, порывисто обнимаю ее и спешу за чемоданом. На обратном пути снова обнимаю. Ее и тетю Глашу. И еще раз – уже возле такси.

– Надо было все-таки сказать Вадиму и папе, – расстраивается мама. – Они будут переживать.

– Если бы они знали, переживала бы я. Мам, ну мы же в современном мире живем. У всех есть смартфоны. Будем, как раньше, часто созваниваться. А потом вы ко мне прилетите.

Успокаиваю ее, а самой неспокойно. Но все, медлить больше нельзя. Водитель помогает мне загрузить чемодан. Мы отъезжаем.

На дом не смотрю.

На маму и тетю Глашу тоже. Я знаю, что они все еще стоят у ворот. Стоят и ждут. Хотя понимают, что сегодня я точно уже не вернусь. Просто отпускать всегда больно. Поэтому лучше без долгих прелюдий.

– У вас все хорошо? – слышу вдруг.

Я перестаю крутить ручку рюкзака и вопросительно смотрю на таксиста.

– Да. Да, а почему вы спросили?

– Да как-то… – Он бросает на меня взгляд через зеркало. – Выглядите вы как-то неважно.

– Не обращайте внимания, – отмахиваюсь я. – Это мы мой день рождения весело отмечали.

– В том-то и дело, что весельем тут и не пахнет. Выглядите вы так, будто кого-то близкого потеряли.

– Да, – киваю после раздумий. – Себя.

– Это вы зря, – сетует он и как-то вот очень душевно вздыхает.

Я вздыхаю ему в унисон. Далее мы едем молча – еще бы! Тут не до простых разговоров, когда у человека такая потеря!

Так странно… Три года назад аэропорт казался мне мрачным и холодным. Когда вернулась, я не почувствовала вообще ничего. А сейчас… сейчас я будто приближаюсь к краю гудящей пропасти. И с каждым километром я все больше ощущаю идущий от нее холод. Даже куртка Руслана не помешала бы, которую он так и не взял.

Может, это холод одиночества, про который частенько рассказывают психологи. Так мне это не грозит. У меня есть Эд и любимая работа. Мне будет чем себя занять. У нас много заказов, к нам очередь, и платят нам ничуть не хуже, чем здесь. Еще и не выдвигают никаких странных условий.

Все хорошо. Все отлично. У меня блестящие перспективы! Но на душе все тревожней. Горло вдруг сжимается от слез, и я перевожу взгляд в окно, чтобы таксист случайно не заметил. Зачем расстраивать хорошего человека? Вон он какой чувствительный.

Это просто нервное. Может быть, волнение перед длительным перелетом. Сейчас бы очень не помешала компания Олега. Пусть бы болтал себе всю дорогу. А я бы просто слушала и молчала. Про юность, про что угодно пусть бы рассказывал. Лишь бы не думать. Лишь бы не сомневаться. Вот так, на таких жизненных примерах, понимаешь, что ценить надо вовремя.

Таксист останавливается у терминала. Я благодарю его, добавляю хорошие чаевые, хотя поездка оплачена с карты. Он помогает мне выгрузить чемодан. И говорит на прощанье:

– Удачной находки!

– Спасибо, – улыбаюсь я. – Только обычно желают удачной дороги. Или легкого полета.

Он отмахивается.

– Нормально все с дорогой будет. И скорее всего, вам это уже сто раз пожелали. Я желаю то, что важнее.

Едва он отъезжает, я чувствую, как внутри меня начинает разливаться звонкая пустота. Он – словно последняя ниточка, которая связывала меня с этим городом, с домом.

Странно. И нелогично. Может, я заболела? Может, у меня высокая температура, и мне нужна скорая? А я даже не знаю?

Так… так… Прислушиваюсь к себе. Мысли вразлет – как осенние листья под метлой дворника. Пульс – бешеный. Сфокусироваться ни на чем не получается. И все кажется каким-то серым, унылым. А еще эта странная слабость в ногах. Каждый шаг дается с трудом.

Ну, теперь все понятно! Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов. Это просто легкая паника. Для которой, кстати, нет никаких оснований. Меня не прогнали – я сама решила уехать. И это правильное решение. Нет сомнений, что так будет проще.

Здесь я не смогу… Здесь больно, здесь… слишком… здесь… все по-живому… Да, улететь – это самое правильное, что я могу сделать.

И вот умом все понимаю, а сердце сжимается так, как будто я совершаю большую ошибку. А может я так себе диагност? Может, все куда проще? Нет никакой температуры. И паники нет. И скорая не особо поможет. Просто у меня биполярка?

Но тогда тем более лучше уехать, чтобы никого не расстраивать. Хотя вместе, в кругу родных было бы проще… Но они бы сильно переживали… А с другой стороны…

О-хо-хо… С такой насыщенной жизнью, как у меня, полезнее было поступать не в архитектурный, а в медицинский. Потому что «гадание на ромашке» определиться не помогает.

– Внимание пассажирам… – доносится приятный женский голос, зачитывая объявление. – Начинается регистрация на рейс…

Это мой.

Перевожу взгляд на здание аэропорта – красивая, холодная махина. Сжимаю ручку чемодана, иду к дверям. Ноги как ватные. А ехали ведь недолго.

Двери аэропорта приветливо распахиваются.

– Вы идете? – ворчит кто-то, пытаясь меня обойти.

– Иду, – роняю в ответ.

Но, противореча сама себе, делаю шаг в сторону и пропускаю людей.

– Никак не может определиться… – слышу бухтение.

И не спорю. Потому что это в самую точку. Вот он – самый точный диагноз.

Перед глазами мелькают люди с чемоданами. Кто-то кого-то встречает. Кто-то прощается. Кто-то с радостью болтает по телефону. Кто-то открыто рыдает, не уставая смахивать слезы.

Кажется, весь мир живет в быстром темпе. А я боюсь сделать шаг.

Я поступаю правильно, так будет лучше… В очередной раз повторяю это себе. И в очередной убеждаюсь, что аутотренинг для меня – полнейшая ерунда. Наверное, потому, что я сама не особенно верю в то, что пытаюсь себе внушить.

Я снова сжимаю ручку чемодана, поправляю рюкзак и пытаюсь заставить себя сделать шаг.

Один.

Всего один.

А потом станет легче.

Но меня будто выкручивает изнутри. Как будто мое тело не просто намекает, а кричит что есть мочи – ты знаешь, ты знаешь, что совершаешь ошибку!

– Пройдите, пожалуйста… – слышу чей-то голос у себя за спиной.

Диспетчер аэропорта тоже делает попытку меня подтолкнуть, повторяя свое объявление:

– Внимание пассажирам… Начинается регистрация на рейс…

Я и все же делаю шаг.