Глава 34

И вот теперь меня действительно накрывает паника. Тело бросает в жар. Через доли секунды – в холод. Ладони потеют. Позвоночник напрягается до ломоты.

– Я не могу…

– Что? Что ты там лепечешь?! Зайди, да и все!

– Не могу, – повторяю тверже и громче.

И отступаю в сторону.

В то же мгновенье дышать становится значительно легче. А по телу будто проходит волна облегчения. Хотя все еще немного штормит.

Я устало прислоняюсь к стеклянной стене. Медленно сползаю по ней. Мир суживается до маленькой точки под моими ногами и наконец прекращает вращаться. А мысли становятся ясными, четкими. Наверное, на краю пропасти всегда так – потому что прятаться поздно.

Мои подарки – как откуп. За мою трусость. Красивые, милые, а что толку? Я сама всегда ценила не слова, а поступки.

А папа… Не десяток лет я ему накинула, как некоторые тут упрекали. Но чуть седины появилось. И я не хочу, чтобы ее стало больше. Рано. Слишком рано. Папа у меня еще молодой. И красивый.

Мои пальцы сжимают бабочку на груди. Да, его тем более хрен сломаешь – он гораздо сильнее, чем я. Но и огорчать его ни к чему.

А Вадим? А вдруг не угодила с расцветкой носков? А вдруг я все-таки мало купила? Тоже не по-человечески так-то.

Мне надо… у меня столько поводов, чтобы остаться.

Перевожу дыхание и позволяю себе принять всю правду. Полностью. Без остатка.

Есть еще один повод – Руслан.

Да, скорее всего, он все-таки несвободен. Да, далеко от него мне дышится легче.

Но совсем без него – и дышать не охота.

Так какого черта я делаю?! Когда мне что-то нравится, я всегда это довожу до конца, потому что в этот момент свято верю, что нет ничего невозможного. И даже если что-то и кажется невозможным, так только кажется.

Так что ничего… Ничего, ничего. Медленно. Коварно. Я продолжу проект. Он утратит бдительность. Ничего, даже если придется чуть поднапрячься и потерпеть. Но я выброшу эту вторую зубную щетку из его ванной!

Все, хватит. Хватит бежать. Я устала бежать. Надоело бежать. Не хочу больше этого.

Я хочу остаться. Хочу быть здесь. Хочу чувствовать, даже если больно. Особенно если больно – вот так, что без этой боли как смерть.

Пальцы дрожат, когда я достаю из кармана телефон. Он был выключен специально, чтобы не ждать от Руслана звонков или сообщений. Но теперь… теперь я включаю его и набираю Эда.

Он берет трубку почти мгновенно.

– Эд, прости, – выпаливаю я сразу же, не давая ему даже поздороваться. – Прости, но я не приеду… Я остаюсь здесь.

На секунду повисает пауза. Я чувствую, как сердце бьется в горле, и почти жду его обиды или разочарования. Но вместо этого слышу негромкий смех. Он грустный, но такой теплый, такой понимающий, что глаза невольно начинают щипать слезы.

– Я знал, – тихо говорит он. – Просто не знал, когда это поймешь ты.

– Я приеду потом. Обязательно. Ты… ты не сильно обидишься?

Эд снова усмехается, чуть теплее прежнего.

– Всегда считал бредом совет идти в свой страх. Идти нужно только к себе. Похоже, ты нашла этот путь. И знаешь… я рад за тебя, Красотка. Ты же знаешь это, не так ли?

– Знаю, – шепчу я. – Спасибо…

Я обрываю связь. И выдыхаю – медленно, прокачивая воздух полностью через легкие. Ну что, один сложный шаг уже сделан. Пора двигаться дальше.

Я поднимаюсь, поправляю рюкзак на плече и снова сжимаю ручку чемодана. Бросаю прощальный взгляд на здание аэропорта и, улыбнувшись, делаю шаг прочь от него.

Второй.

И вдруг поднимаю взгляд, и…

Сердце будто обрывается, делает странный кульбит и взмывает к горлу. Мне хочется зажмуриться, потому что я не верю глазам. Смотрю и не верю.

Руслан стоит у своей черной машины. Дверь распахнута настежь, мотор гудит, фары прорезают серый день. Он выглядит так, будто еще секунду назад был готов броситься ко мне, но потом передумал.

Его волосы немного взъерошены. У черной рубашки распахнутый ворот, как будто ему, как и мне, было трудно дышать по дороге сюда. А зеленые глаза пугающе темные, как и полагается колдунам.

Смотрит внимательно, напряженно. Будто боится спугнуть. Он не пытается приблизиться, не идет ко мне навстречу. Просто ждет, оставляя мне выбор.

Но я его сделала. И довольно давно. Просто мне было страшно это снова признать. Но, наверное, все именно так и бывает. Да, именно так и бывает. Любовь – это не обязательно комфорт, свет, уют и покой. Иногда любовь – это видеть колдуна, который даже не притворяется кем-то другим, и все равно выбирать его.

Я делаю еще один шаг. Иду к нему навстречу. Медленно, словно на ощупь, как будто первый раз в жизни.

А на его губах появляется едва заметная улыбка. Та самая, от которой у меня мурашки по телу, а в животе разлетаются бабочки.

Я останавливаюсь от него всего в полушаге. И смотрю. Просто смотрю. Как и он. Мы будто боимся друг друга спугнуть.

Мимо нас проходят зеваки. Ругаются водители, которые не могут проехать из-за машины Руслана. Им приходится объезжать, и что только они не кричат. А нам все равно. Нас с этого места не сдвинуть.

– Приехал, потому что не хотел, чтобы все-таки сорвался контракт? – спрашиваю я, чтобы как-то сбить напряжение.

– Да. Это ведь именно то, что меня волнует в этой жизни сильнее всего.

Он говорит отрывисто, зло. Взгляд мрачный, тяжелый. А у меня душа расцветает тюльпанами, потому что я наблюдаю за тем, как он потирает костяшки. Неторопливо. От большого к мизинцу. На правой руке.

Это его ритуал. И я теперь о нем знаю.

Так же он делал в день, когда я вернулась, а он сказал, что приехал по просьбе Вадима. Когда я сказала, что выхожу замуж и могу взять заказ, а он сказал, что я не подхожу ему как дизайнер и он без проблем найдет кого-то получше. Когда приехал без приглашения на мой день рождения и сказал, что он здесь из-за куртки. Когда заявил, что никуда не исчезнет, даже если я попрошу, потому что мы заключили контракт. И он трет костяшки сейчас…

– Ты врешь… – заявляю я и улыбаюсь сквозь подступившие слезы. – Ты все врешь. Я вижу. Я знаю. Одного не понимаю – как ты только не разорился? Ты же сдаешь себя с потрохами!

Он оставляет костяшки в покое и опускает руки, потому что понимает – прятаться уже бесполезно.

А я порывисто обнимаю его и утыкаюсь лбом в его сердце.

Слышу резкий выдох над головой.

Спустя секунду чувствую, как он обнимает в ответ. Сначала бережно. Будто недоверчиво.

А потом – крепче. До хруста, до дрожи. До того самого выдоха, который я сдерживала три года.