Глава 15

Пока Артем по телефону договаривается с администратором об ужине (почему-то он считает, будто мне необходим ужин, хотя рассвет за окнами намекает, что неплохо было бы позавтракать), я на цыпочках пробираюсь в ванную комнату, собираясь помыться. Ходить больно. Не спасают даже новые мягкие тапочки.

Я застываю в дверях.

– Представляешь, тут джакузи! – с восхищением высовываю наружу голову.

Артем кривится и прижимает трубку к плечу.

– Софья. Твой отчим ворочает миллионами, а ты восхищаешься ванной с пузырьками?

– Да ты просто посмотри! – маню его за собой.

Миронов-младший нехотя подчиняется, заходит за мной следом и, иронично склонив голову набок, рассматривает гигантское джакузи, в котором одновременно могут поместиться три человека.

Он взял нам люкс-номер, обосновав свой выбор тем, что «в дешевых жить вообще невозможно, там только клопы и проститутки». Поэтому вначале я, раскрыв рот от неверия, рассматривала две громадные комнаты, а теперь…

Ух ты…

– Софья, это всё ещё обычная ванна. Ты слишком впечатлительна…

– Не бухни как старый дед! Заткнись и иди ко мне.

Скидываю с себя платье, оставшись в одном нижнем белье.

Артем закусывает разбитую губу, опять начавшую сочиться кровью. Делает шаг в мою сторону и, легко обхватив меня за талию, сажает на край ванной. Коленом вторгается между ног, максимально приближаясь.

Я не вижу, но слышу, как он крутит какие-то рычажки, и горячая вода стремительно набирается. А мы целуемся. До исступления. Сладко. Дерзко. Без ограничителей, ибо те сорваны.

Я замерзла, и мои соски совсем затвердели. Мысль такая неправильная, что начинаю краснеть. Но Артема это возбуждает. Он обхватывает их губами поочередно, теребит, мучает сладкой пыткой. Его ладонь дотрагивается до меня внизу, неспешно, будто бы пытаясь поймать ту самую волну, которая совсем недавно доводила нас обоих до грани. Возносила к небесам и рушила в пропасть. Раз за разом.

Одежда летит на белоснежный кафель. Рубашка, джинсы, нижнее белье. Лишняя шелуха, всего лишь красочная мишура, которая мешала расправить крылья. Иногда необходимо обнажиться, чтобы дышалось спокойнее.

Я обхватываю твердый, такой желанный член, чуть оттягиваю кожу, заставляя Артема коротко застонать. Мне до сих пор сложно раскрепоститься, я смущаюсь, когда веду пальцами по головке. Не покидает ощущение запретности и неправильности происходящего.

Впрочем, Миронов умеет отвлечь меня от ненужных мыслей.

– Значит, любишь пузырьки? – произносит он сиплым от желания тоном и перемахивает через бортик, потянув меня следом.

Вода горячая, в ней приходит расслабление. Даже усталость. Кажется, я дико вымоталась за этот длинный день. Тепло окутывает, и глаза начинают предательски слипаться.

Впрочем, когда рядом Артем, очень сложно предаться неге и задремать. Он обхватывает меня за бедра и сажает на себя, оглаживает, легонько шлепает, добавляя остроты ощущения. Входит не сразу. Кажется, моё тело отвыкло, но тем слаще чувствовать его в себе, ощущать каждое движение, привыкать к размерам. Медленно, издевательски неторопливо, заставляя ерзать и закусывать губу от нетерпения.

Он умудряется заполнять меня всю, держит под таким углом, чтобы одна из струй била прямиком в лоно. Невыносимо чудесные ощущения. Я вся обращаюсь в сплошную натянутую струну. Мне просто необходима разрядка.

Когда его пальцы касаются меня внизу, раздвигая половые губы, я не сдерживаюсь. С тихим всхлипом замираю. Взрываюсь эмоциями. Чувствами.

Движения становятся более рваными, Артем двигается быстрее. Гладит, теребит, закусывает, дует на раскаленную от желания кожу. Каждый толчок внутри меня разносит по венам электричество.

Руки сжимаются на моих бедрах. Уверена, останутся синяки, но конкретно в эту секунду нет ничего круче легкой отрезвляющей боли. Артем прикрывает веки и издает долгий стон, вытащив член за секунду до того, как кончить.

Он не забывает о безопасности даже на грани оргазма.

А потом он переворачивает меня к себе спиной, выдавливает на ладонь шампунь и долго моет мои волосы. Тщательно, перебирая их, смывая теплой водой из душа. Намыливает тело ароматным гелем, касается слишком откровенно, заставляя меня вновь зажечься страстью. Ведет мыльными пальцами по набухшей груди, проталкивается между ног. Поглаживания становятся всё настойчивее. Губы касаются мочки уха.

– Какая же ты вкусная, – прикусывает шею, и два пальца ныряют внутрь, заставив захлебнуться новым стоном.

Он изматывает меня, изводит неспешностью. Проверяет на прочность, не позволяя обернуться.

– Такая отзывчивая, – его шепот добавляет возбуждения. – Кончай, детка.

Двух слов достаточно для того, чтобы меня сорвало. Будто бы в мозгу взрывается предохранитель. Я изгибаюсь всем телом, вжимаюсь макушкой в грудь Миронова. Оргазм долго не отпускает, перекатываясь во мне волнами.

– Этого стоило ждать, – говорит Артем с усмешкой.

Он целует меня в уголок губ и укладывает на кровать исполинского размера. Крепко обнимает меня со спины. Вжимает в себя, не позволяя выбраться. Мы нежимся некоторое время, обнаженные, разгоряченные, неспособные даже думать.

Мне бы сейчас заснуть, чтобы не рушить прекрасное завершение отвратительного дня, но язык сам по себе двигается.

– Расскажи мне, пожалуйста.

– Что тебе рассказать? – почти нежно, безо всякого ехидства. – Спрашивай.

– Что случилось с твоей мамой? – произношу первое, что приходит на ум, и тотчас закусываю язык.

Как можно спрашивать об этом после секса? Что у меня в голове? Ватные шарики?

– Неплохое начало, – отвечает Артем, перекатившись на спину.

Он укладывает голову на руки. Смотрит в потолок, а я устраиваюсь у него подмышкой. Выжидаю. Даю ему возможность обдумать, хочет ли он говорить. Не позволяю закрыться в себе, но и не давлю.

Мы должны довериться друг другу не только в сексе. Иначе нет никакого смысла в отношениях. Нет смысла уезжать вместе, скрываться от родителей, прятаться от самих себя. Если мы не сможем говорить друг с другом начистоту, проще мне этим же днем уехать обратно в город и навсегда стереть из себя Артема Миронова.

– Скажу банальность: люди смертны, Софья… – начинает он, и я понимаю: у меня получилось невозможное.

Он некоторое время молчит, словно привыкает к новой вершине, которую только-только покорил.

– Если ты думала, что моя мать погибла от каких-нибудь бандитских разборок, то огорчу. Она просто умерла. Заболела, когда мне было девятнадцать, за год сгорела. Этого даже не объяснить. Просто от человека осталась лишь одна оболочка, серая, безжизненная, лишенная всего того, что я любил. Проблема в том, что отец отказывался признавать мамину болезнь. Он всё так же колесил по своим гребанным командировкам, до ночи засиживался на совещаниях. Я старался проводить с мамой всё свободное время, но понимал: ей нужен муж. А тот постоянно повторял: «Всё наладится, её прооперируют лучшие европейские врачи». Ну и что? – он невесело усмехается. – Прооперировали, в итоге мать умерла прямо на больничной койке. В этой чертовой Европе, которой так хвастался отец. Мы остались вдвоем.

Внезапно я понимаю, какую ошибку совершила, растрепав воспоминания Артема. Выпотрошила его одним вопросом. Заставила пережить самое ужасное, вернуться в дни материнской болезни, вновь ощутить холод приближающейся смерти.

Какое же я чудовище, раз не смогла утихомирить своё любопытство.

– Если ты не хочешь… – касаюсь его щеки дрожащими пальцами.

– Да перестань ты! – внезапно огрызается он, но продолжает спокойнее: – В этом нет ничего запрещенного. Просто я не привык делиться… с кем-то. Спрашивай. Я отвечу.

– Как отец отреагировал, когда… когда её не стало?

– Хреново. Ему сорвало крышу. Сначала заливался алкоголем, но потом вроде бы просох. Зато начал водить непонятных девиц. Наверное, где-то в глубине души я искал от него поддержки. Думал, что мы переживем трагедию вместе. Беда объединяет и всё такое. Нихрена. Отец прекрасно справлялся самостоятельно. Он перетрахал весь город, а когда я предъявил ему недовольство, добрый папочка ответил: «Не завидуй». До сих пор помню эту фразу. Как можно завидовать тому, что он пихал свой член во всё, что движется?

М-да, не ожидала такого от Дениса Владимировича. Я, конечно, слышала от Артема, что у него не было отказа в девушках (причем моего возраста), но чтоб так. Хотя, наверное, каждый переживает боль по-своему. Кто-то упивается случайными связями, а кто-то…

Хм…

– А что случилось с тобой?

– Мы с другом решили покорять столицу. Два амбициозных парня, у которых дома проблемы – типичные искатели приключений на свою задницу. Мои ты сама понимаешь, а у Толика мать бухала по-черному, а отчим любил махать кулаками. Он тупо сбежал от них. Я от отцовских денег отказался, поэтому жили мы где и как придется. У кого-то кантовались, с кем-то знакомились на пьянках. Помню притоны, некоторые были не так плохи. А главное – никто не задавал лишних вопросов. Я догадываюсь, о чем ты спросишь дальше. Да, я начал употреблять.

Бум. Как удар, как раскат грома, как иголка под самое сердце. С такой легкостью невозможно говорить о запрещенных веществах, но у Артема получается. Его голос даже не вздрагивает, когда он упоминает прошлое.

– У меня не было зависимости в прямом понимании этого слова, – Артем нащупывает рукой валяющуюся на прикроватном столике пачку сигарет. – Проблема в том, что я хотел стать зависимым. Когда ты под кайфом, тебя не волнуют проблемы. Нет ничего лишнего. Очень удобно, если честно.

– Ты уверен, что можно курить в номере?

– Пусть запретят, – он ухмыляется и глубоко затягивается. – Что дальше? Раз уж мы копаемся в моих внутренностях, давай до конца. Ах да, я ещё и продавал. Добровольно, никто меня не заставлял распространять или нюхать. Разве тебе не хочется назвать меня мудаком или тварью? Может, не поздно сбежать?

– Продолжай. – Ладонь опускаю ему на живот. – Тебе не хватало денег, да?

– Это тоже. Ну а что такого? Жить на что-то надо. Среди моих знакомых из элитной школы осталось много богатеньких придурков, готовых платить за свежую дозу. Я никого не принуждал, не заставлял малолеток или девчонок. Ну да ладно. Это в прошлом. Я уже много лет не продаю и не употребляю.  Только отцу этого не докажешь. Наверное, проблема в том, что я ни о чем не жалею. Если бы блудный сын бросился к нему в ноги с раскаянием, он бы опустился до меня, нашел бы в себе благородство на прощение. А мне плевать.

Его смех тяжелый, грубый. Он выкашливает с ним застарелые раны, обнажает голые мышцы.

– Что заставило тебя бросить?..

Меня начинает завораживать наш разговор. Своеобразное интервью, где я лишь задаю наводящие вопросы. Это не диалог в прямом понимании, но мне не нужно отвечать – Артем и так знает, что я впитываю каждое слово.

– Толик умер от передозировки, – выпускает в потолок клуб дыма, смотрит, пока тот не исчезает окончательно. – Да и я был близок к тому же. Очень вовремя обо мне впервые вспомнил отец. Всполошился и уложил меня в лечебницу. На тот момент я был даже благодарен ему, потому что сам начал понимать: хватит. Надо остановиться. А уже не мог. Тут-то и появилась зависимость. Короче говоря, я вышел и взялся за голову. Да и отец успокоился. В том плане, что он не перестал спать с молоденькими девчонками. Но хотя бы делал это не так часто. Постарел, что ли? – усмехается, но веселости в голосе нет ни грамма. – Ну а теперь у меня легальный бизнес, я всплыл со дна, но папочка до сих пор не верит, что я могу достичь чего-то самостоятельно.

Мы молчим. Вот и всё. Таинственная история, которую я так долго мечтала услышать, рассказана. Без подробностей, но мне они и не требуются.

Мне сложно обвинять в чем-то Артема. Не могу. Он не стал хуже после того, как оголил воспоминания. Наоборот, я почувствовала, как ему было больно и одиноко. Когда тебе нет двадцати, и твоя мать умирает, а отец уходит в себя – сложно не сломаться.

Не знаю, как отреагировала бы я сама…

Не представляю.

– Давай как-нибудь съездим к ней на кладбище? Ну, к твоей маме?

– Можно.

Не спорит, не противится.

– Слушай, у меня есть ещё вопрос. Наверное, последний. Если ты не хочешь, я не буду лезть.

– Да спрашивай уже.

– А те парни из клуба? Кто они?

«И почему они едва не пристрелили тебя, хотя ты и убеждаешь, будто в твоей жизни всё по правилам? Почему ты возвращался домой в окровавленной одежде?»

– Отголоски прошлого, с которым давно пора покончить. Я всячески движусь в этом направлении. Но старые знакомые порою бывают слишком назойливы. Не переживай, Софья, – касается моего плеча губами. – Что означает твоя татуировка?

Проводит пальцами по тонюсенькой надписи, выбитой на внутренней стороне предплечья.

– «Дружба – это один разум в трех телах». Это про нас с Иркой и Никой, – мне становится физически сложно продолжить.

Надо бы помириться с Никой, да только как? Не могу находиться с ней в ссоре, но и простить её не могу. Дикое, давящее чувство. Почему она променяла нашу дружбу на Игоря? Она же видела, как он ударил меня. Она слышала его недвусмысленные намеки, понимала реакцию его друзей.

Казалось бы, подруга-дура, наивная овца, самое время с ней распрощаться.

Почему тогда так больно?

– Понятно. Хорошо, когда есть настоящие друзья. Ложись спать, – он накрывает меня одеялом и добавляет чуть позже, когда я почти вырубаюсь, разморенная теплом и уютом: – Надеюсь, ты не пожалеешь о своем решении.

Не пожалею.

***

Всю ночь он курил и думал, думал и курил. Бесконечный водоворот сигаретного дыма и тяжелых мыслей. Вернулись воспоминания. Те болезненные осколки, которые давно исполосовали душу. Вновь начали болеть сухожилия, совсем как тогда, когда организм выпрашивал очередную дозу. Фантомная боль случается.

Он давно очистился, на много лет забыл о пагубных привычках (не считая мелких делишек с людьми из прошлого). А теперь как окунулся обратно в то болото, из которого добровольно не выкарабкаться.

Очистил, называется, душу.

Оказалось, что вспоминать тяжело. Особенно – старых друзей.

Толик был неплохим парнем. Бедовым, но незлым. Он мечтал достичь чего-то значимого, вернуться и забрать мать с собой. Излечить её от алкоголизма. Толик звонил ей почти каждый вечер, а она либо не брала трубку, либо отвечала, веселая и пьяная, и отмахивалась от сына.

Артем вспомнил день, когда его не стало. Обычная, ничем не примечательная пятница. Почему-то это въелось в память намертво, как и погода, и время суток. За окном было безоблачно, тепло и сухо. В такие моменты просто не может случиться ничего дурного.

Но Толик умер. Он лежал на полу с такой довольной улыбкой на лице, словно наконец-то отпустил мирские тяжести. А Артем смотрел на него как придурок и не мог ничего сделать. Не понимал, где находится. Не знал, надо ли вызывать скорую.

Потом была клиника и отец, платящий врачам баснословные суммы, только бы они привели сына в чувство.

Кстати говоря, отец ни слова плохого не сказал тогда. Ни когда забирал сына из притона, ни когда навещал его в клинике (пусть и редко), ни когда привез его домой. Мог бы весь мозг выклевать, но он молчал.

Артем на недолгое время вернулся домой, но не смог существовать в тех стенах. Уехал опять, только теперь – с конкретной целью. Учиться, работать, вкладываться в своё будущее. Разорвал все старые контакты, а если видел на улице кого-то из прежних знакомых – даже не здоровался.

Не удалось распрощаться только с теми «друзьями», с кем они вместе вели дела.

Периодически приходилось возвращаться в родной город и потихоньку, шаг за шагом, разрывать прежние связи. Возможно, попроси Артем отца, тот бы помог разобраться. Но Артем не хотел впутывать его в свои проблемы.

Их отношения окончательно испортились. Да и не были они никогда теплыми. Их объединяла только бесконечная любовь женщины, которой не стало.

Софья сладко спала, уткнувшись носом ему в бок.

Глупая девочка. Вместо того, чтобы отвесить пощечину и послать к черту, она увязалась за ним, открылась, призналась в симпатии. Другая бы не потерпела унижения, а эта даже не разозлилась.

Зря он так поступил. Зря дал ей надежду на будущее. Зря поддался минутной слабости и увез с собой. Зря рассказал всё отцу.

Не человек, а сплошное «зря».

Глупая и необходимая девочка. Желанная. Одуряюще хорошая во всем. Умеющая слышать и слушать.

Он крепко влип, когда связался с ней.

Боль уходит, когда рядом она. Когда рыжие волосы разметаны по подушке, когда одеяло приоткрывает вид на незагорелое бедро.

«Ты нравишься мне», – сказала она так запросто, без жеманства и хвастовства.

И это большая проблема.

***

Утром я вновь звоню маме, но диалог не клеится. Меня не слышат и не пытаются выслушать, ограничившись новой порцией всхлипов и убеждений, что единственно верное решение – приехать домой.

Бесполезно. Будто убеждаешь кирпичную стену в том, что ты тоже живой человек и имеешь право на своё мнение.

– Куда дальше? – спрашиваю у Артема за завтраком в ресторанчике при гостинице.

Он по обыкновению пьет черный крепкий кофе, а вот у меня появился аппетит, и я налегаю на сырники со сгущенкой. Мне впервые за долгое время вкус еды кажется ярким и насыщенным.

– Не знаю, – отвечает Артем честно. – Ко мне не поедем, у тебя учеба начинается через пару дней. Не спорь, – пресекает зародившееся во мне возмущение. – Колесить по городам я тоже не планирую, мы всё-таки не бродячие циркачи. Остается последнее решение: я возвращаю тебя домой.

– Но…

Весь мой организм противится подобному решению. Я мечтала о небольшой передышке наедине с Артемом. О своеобразном «медовом месяце». О внеплановых каникулах только для нас двоих.

Но уезжать, чтобы так быстро вернуться…

А что потом? Мы продолжим общаться? Или он опять исчезнет? Что вообще происходит: мы можем считаться парой… или кем?

– Софья, давай подумаем трезво. – Артем смотрит на меня с дикой усталостью, будто не спал несколько дней. – Какие у нас перспективы на ближайшее время? Бегать от родителей и ночевать в отелях? Перевозить тебя в столицу? Мне возвращаться к отцу? Все эти варианты идиотские, потому что они влекут за собой последствия. Вчера мне требовалось уехать хоть куда-нибудь, но сегодня я готов думать головой, а не эмоциями.

– Необязательно возвращаться к отцу, – закусываю губу. – Если смотреть так глубоко в будущее, то… ты ведь можешь снять квартиру… да и я могу перевестись в столичный университет.

– Это ребячество, – отвечает резче. – В столице мой бизнес, я не смогу контролировать его на расстоянии. К тому же я не хочу, чтобы из-за мимолетной интрижки ты бросала город, друзей и учебу. Завтра мы наскучим друг другу, и ты останешься ни с чем. Потому вариантов нет: я отвожу тебя домой, а сам уезжаю. Это ничего не поменяет между нами. Если ты хочешь отношений, они будут.

– А ты не хочешь отношений?

Цепляюсь за слова, впервые становясь той девушкой, которых втайне презирала. Я не люблю скандалы и не умею высасывать проблему из пальца, предпочтя отсидеться и отмолчаться. Но теперь мне хочется допросить Артема, а затем обидеться или даже расплакаться. Ведь я ради него уехала со свадьбы, а он…

С другой стороны, если хорошенько подумать, то он ничего мне и не обещал. Уехать я захотела сама, так почему он должен быть причастен к моему решению?

– Я хочу попытаться быть с тобой. Без громких слов, а отношения – слово громкое, но посмотреть, что у нас может получиться. На расстоянии или вблизи. С родительским одобрением или без него. Непринципиально.

Он допивает кофе и, отобрав у меня вилку, отхватывает кусочек сырника, долго смакует его.

– Значит, домой, – озвучиваю я вслух, чтобы как-то свыкнуться с этой мыслью. – Мама сожрет меня заживо.

– Проще относись к родительскому мнению. Оно имеет вес, но твое гораздо ценнее. Поверь, ты – хорошая дочь. Думаю, даже отец тобой проникнется. Наконец-то у него появился ребенок, которого не надо вразумлять.

Мне чудятся в его словах застарелые шрамы. Уже не боль, но всё ещё – отторжение, незаживающая полоса, которая изредка напоминает о себе.

…тем же вечером Артем привозит меня к дому. В окнах первого этажа горит свет, но впервые он не кажется мне теплым и приветливым. Я нехотя отстегиваю ремень безопасности и долго не нахожу в себе сил, чтобы повернуться и попрощаться.

– Ты больше не пропадешь? – с безнадегой.

Он трогает мои губы своими, неспешно, очень волнительно и – впервые – нежно. Без жгучей страсти, но с искренней эмоцией. Вовлекая в поцелуй, но не стремясь захватить в свои сети.

– Постараюсь.