Глава 36

Лилия Месяц спустя – Где ты откопал эту корягу? – гудит тетя Люба недовольно, но ее голос сочится радостью. Просто привычка так разговаривать с вечно во всем виноватым дядей Моисеем, как то странно прижившимся в нашей общаге. – Только ты мог за такое облезлое дэрево, заплатить как за крэмлевскую ель, старый ты шлемиль. Петя, куда ты понес ентот шарик? Возьми лучше шишку серебряную. Вот сюда ее цепляй. Да цепляй тебе говорю. ОХ. Грехи мои тяжкие. Один другого лучше. Старый да малый. И дждя, дождя. Да не ттут. Вон туда прысни. Этому дождую лет… Эй цуцик, ах ты поганец, не жри этот блесык. Ваш кабыздох завтра будет срать празднично. – А мне домик нравится, – бесхитростно улыбается мой сыночек, держа в ручках старую игрушку на прищепке. С нее давно облетел блеск, и краска выцвела, но она его самая любимая с тех пор, как мы поселились в этой общаге. Каждый год он выискивает ее в коробке с резаной бумагой, которыми проложены новогодние сокровища. – Этот домик, мамалэ, мой ровестник, – гладит по Петюшу по головке Бэйся, и глаза ее теплеют. – И потом, когда ты станешь такой, как я, он обо мне тебе будет напоминать. – А ты где будешь? – бесхитростно спрашивает мой мальчик. Для него нет смерти и болезней. Он еще слишком мал. – Нигде, иди вон к елке, холерэ. – Ойц, стока не живут, заканчивай свой фойле штик, Бесйся. Ты делаешь всем мозг беременным, – ворчит Мося, балансирующий на верхней ступеньке шаткой стремянки, пытаясь водрузить на макушку елки золотистую звезду. – Зачем этому мелкому поцу такие откровения? – Поц, поц, шоб ты оттуда свалился кверху гаткэсом. Ахахаха, – злодейски смеется из своей клетки попугай. А я сижу на стуле и жую дурацкий лакричный мармелад, которого во мне уже наверное килограмм. В последнее время ничего кроме этой, воняющей сиропом от кашля, сладости я не могу в себя впихнуть. И настроения новогоднего у меня нет. Мне кажется, что я не живу. Просто существую. Вожу Петюшу в садик. Хожу на работу, смотрю за счастливой радостью людей, готовящихся к волшебству, а внутри звенящая пустота. И постоянно выискиваю глазами в толпе фигуру человека, который меня уничтожил. Демьянов приезжал всего раз за этот долгий бесконечный месяц. Погулял с Петюшей, а про меня и не спросил. Общался с тетей Любой, дал ей денег. И это абсолютно выкрутило из меня остатки живой души. И только сын мой еще как то удерживает на плаву мою барахтающуюся душу. – Лилия, фейгеле, перестань набивать уже себя этой дрянью и иди помоги этому старому поцу, – зовет меня тетя Люба, пытаясь расшевелить. Проглатываю липкую гадость, борясь с очередным приступом тошноты. Чертова курица, которую мы с Петькой съели два дня назад. Точнее, я съела только овощи. А Петюша полакомился мясом. И как я только позволила ему ее есть? Ведь сразу почувствовала отвращение, едва увидев вкусняшку. Но пахла цыпа принесенная мной из ресторана не мерзко, и выглядела весьма аппетитно. И вот поди ж ты, я отравилась овощами. Слава богу у Петюши организм оказался крепче. – Мама болеет, – тут же сдает меня мой мальчик. – Мы с ней кушали курочку недавно, а потом ее тошнило. Наверное от баклакджанов, – морщится Петька, – или от баклачков. Гадость, буэээ. – Не гадость, а полэзные овошчи, и не морщись, а то сейчас тебя накормлю вареным луком, – тетя Люба на меня смотрит с подозрением, и мне становится не по себе. – Иди, буболе, причепи избушку этому цилэйгеру Мосе на его тухес. Он у него наряднее чем эта лысая коряга, которую он купил на мои деньги. Поди еще сэкономил, псина жлобливая. Иди, иди милый. А ты мне скажи, деточка, давно ли тэбе от мяса воротит? – Вы на что намекаете? – проводив взглядом сына спрашиваю я. Обмираю от страха. – Та я не намекаю вообче. Я четко спрашиваю, с каких пор тебя ломает токсикоз? – Не выдумывайте, – слишком нервно. Ежусь, подсчитывая в уме, когда же у меня должна была начаться менструация. Сбиваюсь, считаю снова. Паника уже на подходе. Неделя. Это много, так у меня никогда не бывало. – Ну вот, эй ты, шлимазл елочный, слазь с лестницы и сюда бегом, – кричит тетя Бэйся своему пожитому кавалеру. – В аптэку пойдешь, я то не могу, упаду. Шейку бедра еще сломаю. А ты метнись молнией. – А я не упаду? Вы думайте, Бэйся, что говорите. Я вас моложе всего на пять лет. – А ты нэ упадешь, тэбе песок не позволит. – Какой еще пэсок. – Тот, которым ты все вокруг посыпаешь, Халамитник. Купишь тест на бэременность. И нэ жлобься, а то я тэбе знаю. На елке то поди полную стоимость приварил. Жулик еврейский. – Не пойду. Ви что себе думаете женщина? Придет Мося в аптеку за таким позором? Шо о нас подумают приличные люди, Бэйся? Ми же с вами не женаты. Это же не тебе надо? О… – Правильно, Мося. Не пойдешь ты. – Ойц, хоть одна умная мисль в вашейм роте появилась, – расслабляется дядька. – Ты побэжиш, пэскоструйщик ты фойлер. Или я тэбе такого пендаля дам, што ты небо увидишь в звездах. Ясно? А я их не слушаю. Я умираю от страха. Не знаю, что мне делать, если Люба права. А она права, ясно и без теста. – И чего задумалась? – трогает меня за плечо моя добрая фея. – Теть Люб, я не могу. Не имею права обрекать еще одного человечка на такую жизнь. Что я смогу ему дать? Вот это вот? – обвожу рукой убогую обстановку. – МЫ с Петькой едва концы с концами сводим. Работать я не смогу. А его отец… Он женат. И скоро у него родится законный ребенок. Мы ему не нужны. Он и к Петьке то приезжал всего раз. А про меня и не вспомнил. Бэйся, я не могу. Это не честно. – То есть рожать ты не собираешься? – щурится Бейся. – А ты не думала, что тебе это дар свыше, девочка? Нельзя отказываться от счастья, даже если оно нежданное. Я вот когда-то не послушала маму, и что? Всю жисть одна. И аборт, ты понимаешь, что можешь вообще после него матерью никогда не стать? Хотя, надо подождать, может и вправду чего съели. Или…? – Или, – выдыхаю я. – У меня задержка. Неделю уже. И мне сейчас страшно до ужаса. – Ох, фейгеле. Я не пустила Демьянова к тебе, тогда когда он Петюшу привел. Побоялась, что больно тебе будет. Я старая дура. Послушай. Ты не имеешь права одна решать судьбу этого нэсчастного зародыша. Я позвоню чертову кнакэру и устрою ему такой шос… Я ему… Ребенок не виноват, что его родители идиёты. – Правильно не пустили, это только мой ребенок. Все правильно. Не нужно. Вы правы, тетя Люба. Это моя ответственность. И я… – Дура ты, как и матушка твоя, прости господи. Будэшь играть в героиню? Ну, твое дело. Но мыслишь верно. Коляска у Таньки со второго этажа осталась от ее Валюшки. Кроватку Синявкин сгондобит. У него руки золотые. Муся мне должна, будешь у нее на учете стоять, она гинеколог от бога. А приданное малышу сдюжим. Комнату выбью тебе соседнюю, такие хоромы забабахаем, ремонт сделаем. Ну и я еще поживу. Надо вас на ноги ставить. Хватит слезы лить. – Спасибо, тетя Любочка, – я обнимаю женщину, заменившую мне маму, умирая от благодарности. – ВЫ даже не представляете, что сейчас сделали. – Глупость я сделала очередную. Но она то точно правильная. И поц ведь этот все равно узнает. Ты же понимаешь? Или снова сбежишь? Понимаю я все. Я понимаю. Но сейчас главное, что я приняла решение. И оно правильное. И только мое. Значит такая у нас карма, любить этого мерзавца. У всей нашей семьи. Поклятье рода. Сладкое и абсолютно безумное проклятье. И бежать я больше не стану. Деньги, которые я получила за предательство, все еще у меня. На первое время хватит. А потом… – Ма, а чего вы тут плачете? Смотрите, снег идет. А ты мне обещала снеговика слепить. А деда Мося куда сбежал в тапках прямо. Схватил пальтишко, сказал, что надо костыли свои старые вообще уносить отсюдова, из этого вертепа и смылся. – Копыта у него, а не костыли, – бурчит Бейся, смахивая слезы со щеки. – И вправду, чего сидишь то дома безвылазно? Тебе теперь надо воздухом дышать и не нервничать. Идите слепите снежную бабу. Там и морковь в кухне возьми, Петька. – Ура! – кричит мой мальчик. И мне вдруг становится легко и прозрачно. Кладу руку на живот, замирая от странного восторга. Так вот что чувствовала моя мама. Это ощущение бесконечности. И я уже люблю маленького человечка, поселившегося у меня под сердцем и в самом центре сердца. – Ма, ну идем уже. А Бармика можно взять, а ведро для шапки. Ой, а еще я метлу видел там в кладовке. Классно, правда. Жалко только, что Флибубастер не придет. Правда мам? – Да, – киваю я. – Очень жалко. Петь, иди скорее одевайся, мне страшно хочется на улицу. И еще, давай какао с собой возьмем. Иди, я пока сварю его и в термос налью. – С зефирками, – задыхается от детского восторга мой малыш. – Да и очень сладкий, – улыбаюсь я. Приступов у Петюши давно не было, и это меня несказанно радует. – Бармику курточку надень, чтоб не замерз. Пес вертится рядом, внося в наш мирок невообразимую суету. Он вырос и стал похож на теленка, но все еще неуклюжий и абсолютно дурной. Не рассчитывает свои силы, все себя считает крохотным щенком. Смешно. Тетя Люба говорила, что этот ушастый балбес останется маленьким. Она очень ошиблась в этот раз. Смотрю вслед уносящемуся мальчику и псу с улыбкой. Скоро праздник. Самый волшебный в году день, когда сбываются все желания. И я знаю, что загадаю под бой курантов. Чтобы все были счастливы. Все мы. Я научусь жить без Демьянова. Я обещаю это себе. Но как быть с предательским сердцем?