Эпилог

Восемь месяцев спустя – Бейсенька, фейгеле моя, дыши. Апффф, Апффф, – пыхтит стоящий рядом со мной дядя Мося. Мое тело скручивает седьмая по счету схватка. Смешно, он успокаивает свою Бэйсю. Смотрит на нее взглядом верного пса. – Ты идиёт? Старый ты поц, я спокойна как удав. Девочке больно. Ей больно, моей малышке. Её дыши, и сам не забывай. Придурок ты ушастый. А я спокойна, ты слышишь? Я спокойна, – почти кричит тетя Люба. – Где это шлимазл? Бракодел хэров. – Он ювэлир, Бэйсенька. Две дэвочки. Все рожают, гройз мэцие. Это природа. Это закон божий. И Лилечка нашим внучам сейчас жизнь дает. – Щас ты у мене родишь, халамидник. Так родишь, защитник шлемэлей. Это из-за него моя девочка так страдает. И нэ спорь, Мося, а то я тэбэ оторву все выпирающие части тэла. И нэт нэ ухи твои волосатые и нэ огромный нос. Это не дом, а лабиринт минотавра. Кто так строит? Я тэбэ спрашиваю, Мося, лысый ты бок? Понастроят катакомбов. И где шлимазл этот? Яхвэлир нэбэх. Ойц, щлимазлы вы все мужики позорные. – Да, фейгеле моя, – соглашается с Любой ее Мося. – Позорные. Знаешь, может девочек Зитой и гитой назавать? А шо? – Я щас тэбе назову. Так назову. Биба и Боба, в одном лице. Долбо… – Бэйсенька, дети уже почти тут. Не устраивай геволт. – … ящер ты, – выдыхает моя любимая крестная фея. Люба и Мося живут с нами. Это и не обсуждалось. Дом построил Петр, и мы дружной семьей в него въехали. И вечно гонимый Мося, оказался очень родным. Они семья, наша семья, без кторой жизни мы не мыслим. Дом огромный. Больше общаги. И в нем царит тетя Люба, напоняя нашу жизнь теплом. Бармик вырос в огромного пса, дурного и совершенно хулиганистого. Бэйсино предсказание о том, что он останется цуциком сбылось только в плане его ума. И теперь он носится между возбужденными жителями нашего мира, как бешеный, наводя суету. Это мой мир, моя жизнь. Наша жизнь, без которой я уже не представляю себя. – Шлимазл, шлимазл, – орет попугай. Мне кажется, что я попала в какой-то театр абсурда. Схватка заставляет меня застонать. Совсем скоро я увижу моих девочек. Наших с Петюшей долгожданных детей. Мой муж самый лучший мужчина на свете. И с каждым днем я люблю его все больше и больше. – Тут я, успел. Вы почему не позвонили? – слышу родной голос, и боль становится не такой яростной. – Владик, где машина? Где скорая? Бэйся, не стой ногами. Подхватывает меня на руки, и я, как и всегда рядом с ним, перестаю дышать. Люблю. Даже не знала, что можно так врастать. Что можно так дышать своим мужчиной. – Смотри не урони ее, пап, – шепчет мой маленький сыночек. Он бледный сейчас, как и его отец. Разворачивает две конфеты, одну сует себе в рот, другую подает Демьянову. Петюша еще больше стал на него похож. Собрал все крошечки, даже мимику своего флибубастера копирует. – Ни за что на свете, сын. – Эй, сестренки, вы там скорее, – утыкается мне носиком в живот Петюша. – А если сделаете больно маме, я надеру вам… – Петя, – в один голос стонут Петр старший, Бэйся и Мося. – Шлимазл. И я задыхаюсь от такого яркого счастья. Счастья без боли не бывает. Наше выстраданное, вымоленное, от того оно светит ярче солнца. Наши девочки скоро увидят мир. Мы с Демьяновым даже перевыполнили обещание. Ну что еще рассказать? Синявкин подписал договор с Молоховым, и стал чешечным гуру, к которому косяком прут богатеи всех мастей за благодатью. Говорят его чешки творят не просто чудеса, а самое настоящее волшебство. Пить он бросил, кстати. И даже нашел себе даму сердца. Теперь вместе с ней он пропогандирует веганство и отказ от вредных привычек. Кроватка, «сгондобленная» золотыми руками мастера, ждет своего часа в детской. Абрамыч все таки получил Мишленовскую звезду. Пока только одну. Но все еще впереди же. Карина… У меня нет на нее зла. Равнодушие. И это страшно. Петр навещает ее в клинике, где ей предстоит провести еще долгие пять лет. Я ее жалею, но для такой как она это излишняя обида. Ребенка Кара потеряла. Нет, не в аварии. Малыш, которого она носила под сердцем, был обречен еще до рождения. Образ жизни его матери не оставил ему шансов, отклонения несовместимые с жизнью. Бедный, несчастный кроха. Это больно и страшно. Я видела боль в глазах моего мужа, я вижу и сейчас в них потаенный страх. Петюша в этом году идет в школу. Мой мальчик, мой сын, моя гордость. Я думаю мама смотрит на нас с небес, и наконец то счастлива. Видимо это и был ее прощальный подарок всем нам – всепоглощающая любовь, способная перевернуть целый мир. – Ааааааа, – я кричу от боли. Мир взрывается тихим писком. Он никогда не будет прежним. Наша с Петром дочь оглашает этот свет своим криком. * * *– Я люблю тебя, – ее шепот сводит с ума. Две крошечные девочки, с глазами цвета вишен лежат в кроватках, надув губки. Они бесподобны. – Мося сказал, что ты ювелир. Он ошибся. – Правда? – притворно хмурюсь я. Чертов сахар. Еще немного и я свалюсь в обморок рядом с кроваткой моих дочерей. И это будет позорище. Надо идти за Петюшей, он ждет встречи с сестренками. Он старший брат теперь, и это очень смешно, видеть его серьезность, так неприсущую озорному моему сыну. – И кто же я, Демьянова? Неужели бракодел? Придется мне доказывать тебе обратное. Петьке нужны еще и братишки. Ты как смотришь на это? – Ты мой бог, – закусывает она губу, сводя меня с ума. «Лихаем» – несется из коридора восторженный вопль. Сейчас палату заполнят наши родственники. Есть люди, которым по крови не нужно быть родными. И они рядом. Первым в палату проникает наш сын. Он подходит к кроваткам на цыпочках и восторг в его глазах такой восхитительный. – Я люблю вас, – шепчу я. Хотя мне хочется кричать об этом на весь мир.