‌ ‌‍Глава 46

— Милая, открой дверь.

— Не открою.

— Ди, ты не выходишь из своей комнаты уже двое суток подряд. Ты должна поесть хоть что-то!

— Нет аппетита. Нет желания разговаривать с тобой.

— Я выбью дверь! — пригрозил отец.

— Выбивай! Темирхан уже делал это как-то. После него выбить дверь снова будет намного проще.

Папа снова пригрозил мне расправой, но дверь выбивать не стал. Думаю, папе не понравилось, что я сделала сравнение с Темирханом и не в пользу отца.

Мне не хотелось выходить из комнаты. Аппетит пропал, на меня накатила апатия.

Я должна радоваться, что папа жив, но меня больно ударило его предательством.

Всегда доверяла папе больше всех. Даже когда была жива мама, я больше проводила времени с отцом.

«Папина дочка», — так говорили все.

Но сейчас папина дочка не хочет даже слышать своего отца.

Наверное, я когда-нибудь смогу простить его. Но не смогу доверять без оглядки.

Ещё больнее думать о Темирхане.

Папа прогнал его, и мужчина ушёл. Испарился, словно его никогда и не было. Он забрал из дома все свои вещи. Кроме тех, что бросил в стиральную машину, но так и не успел включить стирку. Я тайком стащила его огромную, тёмно-серую футболку с изображением пасти медведя.

Меня всегда поражала его выдержка и чистоплотность, умение управляться со всем. Он во всём поддерживал идеальный порядок, сам стирал и готовил себе одежду…

Без него стало невыносимо тоскливо.

Ещё хуже, что я открылась ему свои чувства, а он… ушёл.

Мой медведь пропал и не собирается конфликтовать с другом из-за меня.

Значит, нужно жить дальше и шагать понемногу, не морить себя голодом. Необходимо завершить конкурсную работу.

Да, именно на этом нужно сосредоточиться.

Но как же сложно сделать хотя бы один шаг. Как будто хожу по битому стеклу.

Усилием воли я заставила себя принять душ и спуститься на кухню.

Папа обрадовался и мгновенно засуетился, отодвигая для меня высокий стул.

— Па, это совсем необязательно. Я всего лишь сделаю бутер.

— Я пожарил твоих любимых сырников.

— Не пытайся меня задобрить. К тому же у тебя, наверное, снова все изюминки подгорели.

Я говорю сердитым тоном, но желудок голодно урчит. К тому же папа старался. Он на кухне готовит только мясо и иногда сырники — ради меня научился у мамы.

— Ладно, давай свои сырники.

— И сметану?

— И сметану. Если есть, — соглашаюсь.

— Поможешь? Я чай не успел заварить…

— Па, не прикидывайся простачком. Это же военная хитрость! Чтобы увлечь меня в процесс! — немного злюсь.

Но потом смотрю на папу. Мне кажется, он сильно сдал за эти несколько месяцев. Под глазами залегли глубокие серые тени, и морщины стали глубже.

— Болезнь не ушла, да?

— Нет, милая. Чудес не бывает. Даже моё воскрешение было фальшивым, — вздыхает он.

Несколько минут на кухне мы всё делаем молча. Папа накладывает сырники небрежной горой на овальную тарелку, достаёт мой любимый абрикосовый джем и сметану.

Я завариваю чай, сразу с молоком, так намного вкуснее. Потом мы молча садимся по обе стороны стола.

Немногим раньше на место папы садился Темирхан. Невольно на глаза набегают предательские слёзы.

Не хочу думать об этом великовозрастном гаде! Но глупому сердцу не прикажешь.

Раздаётся телефонный звонок. Папа бросает взгляд на экран.

— Извини, это по работе. Выйду, но скоро вернусь.

— Нет. Говори здесь! Или снова будешь проворачивать за моей спиной тёмные делишки?!

— Это серьёзный разговор. Я бы не хотел тебя в это впутывать.

— И сделаешь, как прежде? Папа, я уже выросла. А ты, кстати, не вечный. Когда тебя не станет, всё свалится на меня. Или ты снова найдёшь мне «опекуна»?

Лицо папы мрачнеет. Он медленно садится обратно на стул и отвечает на звонок.

— Говори, что у тебя? Всё готово? Хорошо… Что по бумагам пойдёт? Консервы? Отлично. Скинь мне на проверку. Я хочу убедиться, что всё оформлено правильно и выглядит достоверно. Не откладывай, отправь прямо сейчас. В течение часа проверю и скажу: даём добро или сворачиваем лавочку. Жду. Отбой, — откладывает телефон в сторону.

— И что там у тебя?

— Перевозка дорогостоящей икры под видом дешёвой, — с небольшим колебанием отвечает отец.

— Ясно.

Мне не так легко признать, что папа ворочает преступными делами. Но это реальность! Придётся уживаться с правдой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Думаю, позднее тебя надо будет посвятить меня в это всё, — предлагаю папе. Он удивлённо смотрит на меня. — Если только ты не хочешь продать бизнес и жить на проценты по вкладам.

— Этого мало. Придётся вникать, наверное. Я до последнего надеялся, что удастся держать тебя в стороне.

— Не получится, папа. Я выросла.

Он гладит меня по щеке с грустью.

— Очень. Иногда я предпочёл бы не знать, насколько сильно ты выросла. Для меня ты всегда принцесска с хрустальной короной на голове. Но ты выросла. Стала привлекательной девушкой. Которая нравится мужчинам…

Кажется, папа решил сам подобраться к теме под названием «Хан».

— У нас раньше не было секретов, папа. Я могу спросить тебя?

— Спрашивай, — немного напрягается в ответ.

— Ты ответишь честно?

— Постараюсь.

— Хан — хороший человек?

— Я мог бы его очернить… — с небольшим колебанием отвечает папа. — Но не стану. Я могу назвать Хана неплохим человеком. Но это не означает, что он хороший и подходящий мужчина для тебя.

— Потому что он старше?! В этом всё дело?!

— Отчасти, это так! Конечно, я против видеть рядом с юной дочкой старую перечницу вроде себя самого. Но дело не только в этом. Понимаешь, мы не просто общались. Но дружили по-настоящему и делились всем. До встречи с твоей мамой я много девушек повидал и бывало такое, что одна и та же из рук в руки кочевала. От меня к Хану или наоборот. Не единожды одна и та же по кругу ходила, — жёстко усмехается отец, обнажая неприглядную, взрослую и грязную правду мужской стороны жизни служивых. — Извини за скабрезные подробности, но это мужицкая натура. Она именно такая, почти у всех. В особенности, у Хана. В период между заданиями мы, бывало, с парнями состязались, кто больше девок в койку уложит. Хан всегда выигрывал. Не прилагая при этом особенных усилий. Другие парни из кожи вон лезут: и цветы, и ухаживания, а этому грубияну почти каждая в первый же день давала!

С каждым словом отца на душе становится всё тяжелее и тяжелее. С одной стороны, я сама хотела поговорить открыто, вот и получаю желаемое.

— Хочешь сказать, что Хан — гуляка. Но люди же меняются, да? — спрашиваю с надеждой, но понимаю сама, как жалко и по-детски прозвучал мой вопрос.

— Прости, дочка, но Хан всегда был… не семейным, мягко говоря…

Отец трёт подбородок с короткой щетиной и внезапно хлопает ладонью по столу, от сильных эмоций.

— Не могу я допустить ваших отношений, пойми! Как вас двоих представлю вместе, в голове сразу коротит! Все его похабные шуточки и разговорчики вспоминаются. Не могу допустить, чтобы он тебя на причинном месте вертел, как девку одноразовую. Не получается поверить, что это серьёзно, не на один или на два раза. Хан — взрослый, здоровый и закалённый мужик, жизнью много раз битый. Его хрен в порошок сотрёшь, а ты, доча? Ты же у меня нежная и жить только начинаешь… Зачем это тебе? Он тебя сломает и даже не поймёт, в каком месте навредил, медведь толстошкурый… Пережди, прошу тебя. И всё пройдёт.

— А если не пройдёт?

— Должно пройти. Это временное. Ты без защиты осталась, он был рядом и ты успела к нему прикипеть. Признаю, в этом моя вина. Но, поверь, милая, Хан для тебя — не тот, что нужен.

Я молчу, а отец снова выкладывает козырь и бьёт им меня наотмашь:

— Хан же сох по моей Лейле. Крепко так сох, она уже с пузом ходила, тобой беременная, а он её глазами обгладывал. И я не уверен, что Хана влечёт именно к тебе, а не к воспоминаниям о ней.

Папа снова нажимает на самое больное и уязвимое место. Я могла бы пережить сравнение с другой женщиной, но с собственной мамой… ни за что.

Никогда!

Во рту словно разливается горькая отрава.