18. Маша

На периферии сознания лишь голос Клима. Он зовёт кого-то, а меня поглощает чёрный туман. Барахтаюсь в нём, пытаюсь раздвинуть тёмные стены руками, бьюсь в закрытые двери, и только голос Клима не даёт окончательно провалиться в небытие.

Что он такое говорил? Зачем выдумал всё это? Я не понимаю, не могу осмыслить масштаб катастрофы.

— Врача, мать вашу! Скорее! — доносится сквозь липкую мглу хриплый крик, больше похожий на рёв раненого зверя. И я нахожу в себе силы толкнуться вперёд. Рвусь всем телом, собрав остатки воли в кулак, и выныриваю на поверхность густого дурмана, смыкающегося над головой болотной жижей.

Диковато озираясь по сторонам, пытаюсь вспомнить, кто я и где нахожусь. Но снова вижу Клима, и зрелище его страшных шрамов отдаётся горечью на языке.

— Не надо врача! — раздираю опухшее горло словами и хватаю Клима за плечо.

Я не боюсь снова упасть в обморок. Мне просто надо почувствовать эти рубцы своей кожей, чтобы убедиться — это не мираж и не глупый розыгрыш. Это горькая правда, с которой Клим сосуществует.

Это его реальность, в которой самый красивый и добрый мальчик во Вселенной превратился в озлобленное чудовище.

Неужели по вине моего отца?

Дверь с грохотом распахивается, я крепче хватаюсь за Клима, а в гостиную вбегает тот самый хмурый мужик с сединой на висках.

— Клим, Коптев едет, — объявляет, переводя дух, словно только что финишировал после марафона.

Мужик обводит цепким взглядом комнату — взгляд прирученной цепной псины, учуявшей опасность, — и фокусируется на мне. Вернее на моей руке, до белеющих пятен на коже впившейся в плечо Клима.

— Не надо врача, — повторяю и заглядываю в ледяные глаза Клима, а тот кивает.

— Арс, выйди, — приказывает, вглядываясь в моё лицо. — Когда приедет Коптев, заплати за беспокойство и спровадь.

Арс — имя-то какое странное — в абсолютной тишине покидает дом, и мы остаёмся с Климом наедине.

Не сводя с меня взгляда, он палец за пальцем отцепляет мою руку и резко поднимается на ноги. И на дне его глаз мне мерещится тревога. Только обо мне ли она? Подхватывает меня в воздух, не имеющую сил сопротивляться, оглушённую обмороком и его причиной, и несёт куда-то.

— Тебе надо поесть, — заявляет и усаживает на высокий белый стул в просторной кухне.

Перед глазами всё плывёт, но я цепляюсь за край светлой столешницы, чтобы не упасть снова.

Мне нельзя выключаться, я должна узнать ответы.

— Клим… я не хочу. Я не смогу, меня тошнит.

— Тебе. Надо. Поесть.

Я не помню, когда ела в последний раз, и при мысли об этом вязкая слюна наполняет рот.

Клим отворачивается, а пытаюсь сосчитать количество шрамов на коже. Нереально — их слишком много.

Он идёт к высокому холодильнику, распахивает его створку и через каких-то пять минут передо мной на столе в рядок выстраиваются баночки каких-то йогуртов, тарелка с сыром, ещё что-то. Соковыжималка тихо жужжит, выплёвывая ручейки янтарной жидкости, а в самом центре стола появляется бутылка коньяка.

— Я не пью, — отодвигаю бутылку, но Клим возвращает её на место.

— Зато я пью.

— И давно?

Он молчит, наливая себе в округлый бокал немного тёмной жидкости, а я слежу за его движениями. Уверенные и точные, они всегда меня завораживали.

— Ешь, — отрывисто приказывает, а я больше не могу сопротивляться голоду, который почувствовала, кажется, лишь только что.

Дрожащими пальцами откручиваю крышку питьевого йогурта и махом уничтожаю половину. Совсем не чувствую вкуса, но это и не нужно — главное, утолить хоть немного голод. Зато отступает тошнота и перед глазами больше не прыгают солнечные зайчики.

— Аккуратнее, — усмехается Клим и вытирает каплю йогурта, застывшую на моём подбородке.

Я дёргаюсь, будто он меня ударил, и сама не могу понять, почему так остро реагирую. Вся эта ситуация, все прошедшие годы — всё наслаивается, слепливается в уродливый комок из мыслей, эмоций и ощущений.

— Тебе стало плохо, — не спрашивает, утверждает, взбалтывая коньяк на дне бокала. Но не пьёт, просто держит напиток в руках, о чём-то размышляя. — Ешь-ешь, тебе нужно силы восстанавливать.

Его забота больше пугает, чем радует, но это всё нервы.

— Ты ненавидишь моего отца, — констатирую факт, а Клим вонзает в меня стылый взгляд, словно лезвие ножа. — И меня ненавидишь. Вся эта забота, тревога в глазах, суета — ерунда, потому что ты меня ненавидишь. Я угадала? Ты всё время говоришь о каком-то предательстве. И ненавидишь.

Мне тяжело даются слова, но иногда без никак не обойтись. Нужно разрубить уже этот узел, пока петля, накинутая на наши с Климом шеи, не задушила окончательно. Пока ещё хватает в лёгких воздуха, а сознание не помутилось окончательно, нужно говорить.

Как бы ни было больно, нужно разговаривать.

— Тебе кажется, я не имею права на ненависть? — левый уголок его губ слегка подрагивает и медленно ползёт вверх. — Не к тебе, к твоему отцу?

Клим передёргивает голыми плечами с россыпью белеющих шрамов. Полосы и маленькие точки похожие на следы ожогов. А на спине они совсем другие.

Если я что-то понимаю в этой жизни, люди, нанесшие их, знали, что делают. Удивляет только, как Клим смог с этим всем справиться, смог выжить.

И да, теперь я не удивляюсь безумию, застывшему в его глазах. И ещё больше хочу разобраться в причинах.

— Я не могу поверить, что это сделал отец. Понимаешь? Не могу! — я не кричу, но истерика вновь дрожит между слов. Прикусываю щёку изнутри, чтобы не дать волю эмоциям, а Клим смотрит на меня так, словно опасается, что снова вырублюсь.

Будто бы готов в любой момент подхватить меня на руки.

— Маша, когда именно тебе пришло сообщение? — подаётся вперёд, и его пальцы стальной хваткой на моём запястье. — То, которое ты мне цитировала. Когда оно пришло?

— Я же говорила, ночью. Мы должны были с тобой во сколько встретиться?

— В час ночи, — глухим эхом бархатная хрипотца. — Ровно в час ночи. В сарае на заднем дворе заброшенного дома у высохшего ручья.

Всё, что я пыталась забыть столько лет — явки, пароли, до мелочей проработанный маршрут — снова всплывает на поверхность, словно и не пыталась так долго стереть из памяти.

Некоторые вещи так глубоко врастают в нас, что остаются в хранилищах сознания вечно.

— Вот… примерно за полчаса оно и пришло. Я же говорила, что уже почти вышла из дома, почти сбежала!

Я не хочу всё это снова переживать, не хочу помнить об этом, но сообщение не стереть мягким ластиком, не вытравить кислотой. И все попытки дозвониться тогда до Клима, найти его разбивались о глухую стену.

Клим молчит, что-то обдумывая, решая, а потом делает большой глоток коньяка, морщится.

— У меня только один вопрос, Бабочка, только один.

Клим тянет меня за руку, и я лечу вперёд, оказываясь, в конце концов, на его коленях. Крепкие руки вокруг моего тела, держат, прижимают к груди, а я задыхаюсь от запаха его кожи, и впиваюсь глазами в шрамы на ключицах.

— И от этого ответа слишком многое зависит, — сообщает, двумя пальцами беря меня за подбородок, а глаза, подёрнутые стальной дымкой, блуждают по моему лицу. — Кому ты рассказывала об этом? Вспоминай, Бабочка, это важно. Твой отец не смог бы меня найти, если бы не рассказала.

— Я не рассказывала ему!

— Тогда кому? Маша, я еле сдерживаюсь рядом с тобой, я с ума схожу, когда ты рядом. Превращаюсь в зверя, попавшего в капкан. Мне трудно… я сошёл однажды с ума. От боли. Не физической, нет. От мысли, что ты меня предала, что рассказала отцу, о том, что выбрала свою спокойную жизнь, выбрала отца. Предательство — невыносимо, понимаешь? И жить столько лет и верить, что моя Бабочка — добрая и нежная бабочка — стала причиной всего этого… невыносимо, понимаешь?

Он говорит и говорит, зарываясь в мои волосы носом, обхватывает за затылок, упираясь лбом в мой. Слова льются из него бурной рекой, а я крепко жмурюсь, врезаясь на полном ходу в границы новой реальности.

— Потому подумай хорошенько и вспомни, кому ты могла рассказать. Только не ври, Бабочка. Потому что с твоим предательством я научился жить. Но твоя ложь меня убьёт.