26. Клим

Я точно помню момент, когда разучился доверять людям. Во мне и так не слишком много наивности было от природы заложено, а тут и вовсе облетела, как шелуха — атрофировался в мозгах участок, отвечающий за доверие, и никакой мозгоправ башку мою починить уже не сможет.

Но Бабочка… она оказалась единственной, кого я готов подпустить к себе чуть ближе, чем можно было вообще себе представить. Да что там, я так и не смог её вырвать из себя, даже думая столько лет, что именно Маша была той самой предательницей.

Сейчас же, когда знаю правду, привести её в дом, купленный через третьи руки и кучу подставных лиц, кажется таким же естественным, как и дышать.

— Давай, Маша, не бойся, я не кусаюсь, — пытаюсь шутить и проворачиваю ключ в замке.

Она фыркает, встряхивает волосами и поднимается по ступенькам. На деревянных вскрытых лаком досках остаются следы вязкой лесной земли и прошлогодняя подгнившая листва, и Маша смотрит на это безобразие немного растерянно.

— Дождём смоется, было бы ещё на что внимание обращать, — говорю, наклоняясь, и расшнуровываю свои ботинки. Забираю из потаённого чехла в голенище свой нож и, покручивая его в руке, захожу в дом.

Бабочка следует моему примеру, избавляется от обуви, и оставшись в одних полосатых носках, переминается с ноги на ногу на порожке.

В доме сыро и прохладно, пахнет деревом и оружейной смазкой. Он совсем небольшой: всего одна комната, маленькая кухня и санузел. Впрочем, что ещё нужно для жизни? Уж точно не хоромы на десять этажей, напичканные самой современной техникой, и полный гараж тачек.

— Симпатично, — замечает Маша и прикрывает за нами дверь. Прокручивает болванку замка, накидывает цепочку и в этот момент кажется такой серьёзной и сосредоточенной, что у меня сердце гудит в груди старым трансформатором.

Потому что видеть её так близко, чувствовать аромат и понимать, что мы с ней снова — одни против всего мира — самый чистый кайф во Вселенной.

Однажды, когда стало совсем хреново, я решил, что наркотики могут помочь. Всего один раз попробовал, потом понял, что это дерьмо — точно не выход, уж лучше башку в петлю просунуть. Быстрее и безопасноснее. Но даже те ощущения, что способна подарить наркота, не идут ни в какое сравнение с тем, что чувствую, когда Маша рядом.

Чистый кайф.

— Проходи, сейчас камин разожгу. Станет теплее.

Бабочка кивает, растирая руки, плечи под свитером тонкими пальцами. А меня кроет от этого зрелища, а взгляд фиксирует её губы, слегка припухшие и с крошечной ранкой в центре нижней — след от моего укуса.

— Маша, сядь, пожалуйста, — прошу вдруг охрипшим голосом и срываю прозрачный чехол с дивана. — Просто сядь, а то я так и буду таращиться на тебя вместо того, чтобы обеспечить нас теплом. Не забывай, нам до утра тут время коротать. Если околеем, всё это потеряет смысл.

— А дальше? — вопрос логичный и у меня есть на него ответ. Но я медлю. — Клим, мы так и будем прятаться в лесу?

— Тебя это пугает? — спрашиваю, присаживаясь возле камина и набирая из поленницы дрова.

— Ты думаешь, что после… после всего меня ещё возможно чем-то испугать?

В её голосе нет ни горечи, ни сдерживаемых рыданий. Лишь спокойствие и уверенность. И это мне нравится. Да, чёрт его на части дери, нравится! Потому что понимаю: Бабочка тоже доверяет мне. И пусть это непросто, пусть потом мы оба можем об этом пожалеть, пока что достаточно того, что пытаемся идти вперёд.

Когда каминную спичку охватывает пламя, а после оно перекидывается на сложенные аккуратной горкой дрова, я несколько долгих мгновений смотрю на огонь. Мысленно отправляю в него Нечаева, заодно и все проблемы, связанные с ним. Пусть горят синим пламенем.

— Не будешь жалеть? — спрашиваю, поднимаясь на ноги, и поворачиваюсь к сидящей на диване Маше.

Она прикрывает глаза, запускает руки в волосы и отрицательно качает головой. Бросаю быстрый взгляд на наручные часы, а большая стрелка неумолимо приближается к семи. Ещё одни час, всего один час остаётся до финальной точки, а дальше…

А дальше наступит время полного и безоговорочного возмездия.

Дрова в камине трещат и выстреливают искрами, дом постепенно наполняется теплом, а мы молчим, потому что не придумали ещё таких слов, чтобы можно было высказать всё, что накопилось между нами.

— Знаешь, а я однажды даже попыталась замуж выйти, — вдруг говорит, а я сглатываю комок в горле и сжимаю кулаки.

Понимаю, что не имею права на ревность, не должен думать о смерти того смельчака, который посмел прикоснуться к моей Бабочке хоть пальцем, но ничего не могу поделать со своей реакцией.

— И почему не вышла?

— Потому что дважды чуть не назвала этого человека Климом. Понимаешь? И решила не портить никому жизнь. Это неправильно: жить с одним, а думать о другом.

Она горько улыбается, а я подхожу ближе. Мне нужно коснуться сейчас своей Бабочки, нужно почувствовать, что она — настоящая, что я не долбанный псих, который ловит глюки и верит в их реальность.

Маша охает, когда, оказавшись рядом, подхватываю её в воздух и усаживаю на своих коленях. Лицом к себе, руками на её талии, а они, беспокойные, так и норовят сжать сильнее и впечатать в себя, вплавить в кожу. Между нами слои одежды, в воздухе витает запах сгорающих дров. Глаза в глаза, её руки на моих плечах, а дыхание смешивается, становясь единым целым.

— А ты, Клим? Ты пытался меня забыть?

Её голос хриплый, будто бы простуженный, а запах её кожи сводит с ума. Мне нужна она, нужна вся без остатка. Член ноет, Маша ёрзает сверху, усаживаясь удобнее, а я провожу ладонями по её спине. Уговариваю себя не торопиться, остановиться, не делать того, чего так сильно хочется, но я столько лет бредил ею, так много раз видел во сне и в каждом прохожем, что удержаться от соблазна взять Бабочку здесь и сейчас кажется невозможным. Или она будет моей — наконец-то снова будет — или меня на части разорвёт.

— Пытался. Что я только не делал, но кто-то прошил мои мозги тобой, меня всего пропитали тобой. Не вышло.

Маша осторожно касается моих щёк, и мне этого достаточно, чтобы слететь с катушек. В одно мгновение всё вокруг перестаёт существовать, и мой язык уже ищет её, зубы прикусывают нижнюю губу до лёгкого вскрика и металлического привкуса во рту, а руки забираются под свитер. И это… это, блядь, именно то, что мне было нужно. Именно то, что помнил все эти годы.

— Ты — моё проклятие, заноза в моём сердце, — шепчу в изгиб тонкой шеи, а губы оставляют красные метки на тонкой коже.

Я помню, что стоит втянуть её чуть сильнее, слегка прикусить напоследок и несколько дней кожа в этом месте будет окрашена в ярко-красный. А ещё я помню, что Бабочка умеет кончать без всяких проникновений. Нужно только провести языком вдоль ключицы, спуститься к ложбинке между грудей и прикусить сосок.

И я срываю с неё свитер, отбрасываю его в сторону, а пальцы уже ищут застёжку белья. И только с Машей мои руки дрожат, только с неё я хочу снимать бельё сам, не желая терять ни одной минуты. И когда лифчик летит вслед за свитером, и тяжёлая грудь открывается моему взгляду, из горла вырывается хриплый и протяжный стон.

— Я немного изменилась, — говорит смущённо, и я понимаю, что она имеет в виду. Но, чёрт возьми, Бабочка родила ребёнка, какие могут быть сомнения, что где-то что-то не так, как в восемнадцать.

— Ты идеальная, — говорю и обхватываю пальцами затвердевший сосок, а Маша всхлипывает, когда надавливаю чуть сильнее. — Просто идеальная.

Она закрывает глаза, запрокидывает назад голову, а я делаю то, о чём так долго мечтал, подменяя суррогатом: беру сосок в рот, чуть втягиваю в себя, прикусывая и облизывая. Мать его, сладкая, самая сладкая в этом грёбаном мире.

Чем настойчивее я, тем мощнее отдача. Маша всегда была отзывчива моим ласкам, всегда тянулась ко мне, и сейчас всё даже лучше, чем в самых моих отчаянных фантазиях. Просовываю руку вниз, накрываю пальцами податливую плоть сквозь ткань брюк, мечтая оказаться внутри неё. Вбиваться по самые яйца, вырывать из горла крик и снова оживать.

— Я хочу тебя, Бабочка, — выдавливаю из себя, как умирающий — крик о помощи, а Маша подаётся вперёд, приглашая.

И я перекидываю её на спину, с какой-то феноменальной скоростью скидываю брюки, свитер, трусы и нависаю сверху. И этого кажется достаточно, но Маша отрицательно качает головой:

— Разденься, — просит, а я сначала не понимаю, чего ещё она от меня хочет. А когда доходит…

— Блядь, нет. Нет, Бабочка, не проси.

— Но почему? Я же видела их!

Ну вот как объяснить, что я не хочу видеть сочувствие в её глазах? Как рассказать, что хуже всего будет отвращение? Да, она видела их. Да, она знает. Но вдруг именно в момент близости она поймёт, что ей противно.

— Клим, послушай, — вздыхает и, сев, тянет ко мне руку. — Позволь мне видеть тебя… всего тебя. Это наша общая беда, понимаешь? Всё, что с нами случилось — оно ведь на двоих. И твои шрамы, и наши потери — общие. Клим, не надо, не закрывайся.

И я снова доверяюсь ей, потому что вдруг остро понимаю: нет моей боли, нет моих бед и моего прошлого. Всё это — толстый стальной канат, который связывает нас с Бабочкой крепче, чем можно себе вообразить. Намертво связывает, до последней капли крови.

Мне требуется всего несколько секунд, чтобы сорвать с себя футболку. Всего несколько, но для меня они кажутся вечностью. И я делаю это, ловя в глазах своей Бабочки отголоски шока или отвращения. Но там лишь туманная страсть и слепая вера в то, что мы сможем всё преодолеть. За что бы не взялись.

Нахожу в ящике презерватив, раскатываю его на себе — тороплюсь так, что, кажется, из-за силы трения мой член может загореться.

Когда я вхожу, забыв об осторожности, на всю длину, Маша всхлипывает, впиваясь ногтями в мою спину. И это именно те шрамы, которые я хотел бы на себе хранить.

— Узкая, чёрт, какая же ты узкая, — хриплю, вбиваясь раз за разом до упора, а Маша закатывает глаза, подрагивая от удовольствия.

И оно приходит — одно на двоих. И мир рвётся на части, оставляя от нас лишь оболочку.

Звук входящего сообщения разрывает хрупкую тишину. Тянусь за телефоном, а в нём лишь ссылка. Ни текста, ничего, только ссылка.

Я зажмуриваюсь на мгновение, считаю гулкие удары сердца, но оттягивать дальше нельзя.

— Смотри, Бабочка, как красиво горит наше прошлое, — говорю, показывая Маше короткий ролик, выложенный нужными людьми на Ютуб.

Сначала ничего не происходит. Просто где-то на забытой богом трассе стоит моя Инфинити. Номера видно отлично, и я знаю, что это видео уже отправлено в полицию. Но обманчивая тишина и спокойствие длится всего несколько секунд, камера отдаляется, в динамике слышится какое-то шипение, а после громкий взрыв оглушает мир и нас заодно. Маша вздрагивает и крепче сжимает мою руку, а я чувствую, как на губах расплывается улыбка.

Обломки летят во все стороны, огонь полыхает, а камера выключается.

— Вот и всё, теперь действительно всё, — говорю, прижимая голову Бабочки к своей груди.

Да, всё.

Во всяком случае пока.